Лариса Володина – Эпоха синих облаков (страница 11)

Нет! Ткущая —не Идеал! Теперь я понимала, почему она исчезла. Покинула вечность, которую так безответственно пыталась разрушить. Больше не рассуждая, я пошла вглубь темной аллеи. Ноги сами привели меня к небольшому дому, в одном из окон которого горел свет. Я вошла в темный холл и, поднявшись по невидимой лестнице, толкнула дверь.

В комнате горела всего одна свеча. Мужчина в черном сидел, склонившись над столом. Шевеля губами, он читал старую книгу. Он совсем не изменился. Почувствовав мое присутствие, он резко выпрямился в кресле.

–Я знал, что ты придешь, —заговорил он иронично, не оборачиваясь. —Так даже лучше.

Он резко вскочил и повернулся. Мои детские воспоминания несколько утрировали его образ, и все же внутренний его мир отразили правильно. Он был высок и плечист. Бледное лицо, отброшенные со лба темные волосы, сильные руки. Темные глаза уставились на меня жадно и требовательно, губы раскрылись, словно лепестки плотоядного цветка. Я стояла, не в силах пошевелиться. Только теперь я поняла, какой ошибкой было приходить сюда. Я находилась в его полной власти.

Он медленно подошел, схватил меня за плечи и толкнул к кровати. Наклонившись надо мной, он коснулся моих волос. Потом губ. Я задрожала, по моим щекам полились слезы.

–Ты моя, —заговорил он властно и ласково. – И всегда будешь моей. И будешь делать то, что я захочу.

Неожиданно он вздрогнул и резко выпрямился. Потом повернулся. Я увидела ручку кинжала, торчащего из его спины, и горящие глаза Стива. Тело Мариуса стало гореть и плавиться, и через мгновение от него остался только пепел. Огонь заплясал по кровати и бархатным шторам. Потом перекинулся на стол с рукописями. Я без сил лежала на кровати. Что-то темное и больное выходило из меня, словно яд. Оно освобождало и лишало сил одновременно. Я чувствовала, как Стив подхватил меня на руки—и потеряла сознание.

Я пришла в себя в лодке, которая раскачивалась на волнах. Горизонт пылал. Замок горел как спичка. Вместо с пламенем уходила темнота. Загорался рассвет. Перламутровые краски утра совершенно съели ночь. Стив сжимал меня в объятиях и плакал как ребенок.

–Теперь ты свободна, —говорил он. —Свободна. Никто никогда не заставит тебя делать то, что ты не хочешь.

–Как она могла такое сделать со мной? Почему Ткущая…?

–Я не знаю никакой Ткущей, —перебил он меня с яростью. —Нет никакой Ткущей и никогда не было. Город Синих облаков проклинает ее. Все ее приверженцы покинут Город немедленно. Мы стыдимся того, что служили ей. Она предала все, чему мы посвятили свою жизнь. И если бы она не умерла, мы бы убили ее снова.

Он ласково качал меня на руках, прижимая к груди.

–Ты никогда больше не узнаешь, что такое предательство и боль, —говорил он. —Прости нас. Мы были слепы. И наше прозрение дорого тебе стоило. Если ты хочешь, мы навсегда уйдем вслед за той, которая предала тебя.

–Нет, —ответила я. —Нет. Вы не виноваты в том, что произошло. —Запоздалые слезы покатились градом по моим щекам. —Спасибо тебе.

Часть 10. Дождь

Меня звали тихие голоса. Я чувствовала синее, поэтому потянулась к ним без всякого страха—и погрузилась в синее, словно в перину. Ласково и ненавязчиво оно укутывало и обнимало, потом легко подкинуло, играя, и снова уронило в пушистость, которая была сутью. Я набрала синего полные пригоршни и умыла им лицо.

Облака негромко рассмеялись. Огромные, с очень плотной структурой, и в то же время легкие и разреженные, они неторопливо плыли над городом, совсем недавно чужим для меня.

–Вы не облака.

Я осознала истину, и она не удивила меня.

–Нет, мы не облака. —Они снова негромко рассмеялись. —Мы можем быть чем угодно. Хочешь, мы станем кораблем и отнесем тебя в дальние страны? Куда бы ты хотела поплыть?

–А куда можно?

–Куда захочешь. Для нас нет преград и расстояний. Мы отнесем тебя туда, где никто никогда не бывал.

Я чувствовала силу и мощь, и в то же время доброту и любовь, ненавязчивую, спокойную. Такая любовь не знает страха и сомнений. В ней нет неуверенности и желания удержать. В ней много дружбы и понимания, и совсем нет ревности и жестокости. Я уснула в синих объятиях, как в своей постели. Я наконец-то нашла место, где мне хорошо и спокойно. Никогда я не чувствовала себя такой защищенной и счастливой.

Меня разбудила тихая мелодия. Я лежала на теплом полу, сотканном из множества серебряных, голубых и белых нитей, которые переплетались словно причудливый ковер. Стены помещения, прозрачные и легкие, струились словно вода. Бледно-голубой свет легко скользил по струнам арфы, самой необычной из всех, что я встречала. Кажется, я находилась у нее внутри. Стены, пол и потолок были ее струнами. Они дрожали и пели, каждая струна своим особенным голосом. Я не видела музыканта, но он, почувствовав, что я проснулась, перестал играть.

–Не волнуйся, —заговорил он негромким ясным голосом. —Это Облака принеси тебя сюда.

–Почему вы называете их Облаками? Разве они не такие же жители Города?

–О нет, они не жители Города, —отвечал голос. – Они скорее его хранители. Но им нравится быть облаками.

–Что они такое?

–Если хочешь, источник живой материи. Любой из них может стать основой для строительства не одной вечности. Они предоставляют Городу материал для создания домов и всего необходимого. Они —источник пищи и одежды. Они охраняют и защищают Город и дают ему возможность существовать в Пустоте, где не может существовать ничего.

–Откуда они здесь?

Он помолчал.

–Это ты принесла их с собой.

–Я не помню об этом.

–Хочешь послушать мою арфу? —заговорил он о другом. —У нее гораздо больше струн, чем у земных арф. Они размещаются во всех измерениях, и нужно очень долго учиться, чтобы играть на ней. Очень, очень долго учиться.

–Как же ты успеваешь перебирать струны, если их так много, и они расположены в разных измерениях? Летаешь от одной к другой?

Он рассмеялся.

–Внешне игра не очень отличается от земной. Я просто зову струну, и она появляется, когда это необходимо. Понимаешь?

–Кажется, понимаю. А могу я увидеть тебя?

Они притих. Потом ответил стыдливо:

–Я не так красив, как моя арфа.

–Ну что ты, какое это имеет значение. Ведь это будешь ты. Я тебя чувствую, и ты замечательный.

Маленький человечек возник из пустоты. Он был не больше мышонка, крохотный, изящный, в серебристом кафтане и такого же цвета узких панталонах, в серебряных башмачках и маленькой шапочке с кисточкой. Маленькие руки сняли с головы шапочку, и он ловко поклонился. Он выглядел как мужчина средних лет, немного бледный, с морщинками у глаз и в уголках рта. Но глаза были необыкновенные, ясные, прозрачные, серебристые. В них плясал какой-то адский огонек, то ли безумия, то ли страсти. Я подумала, что это гениальность. Потому что только гений может играть так, как заиграл он.

Я упала в музыку словно в чистую воду. Серебряную. Наполненную солнечными лучами, которые пробивали ее словно стрелы. Переливы серебристых нот звучали в регистрах, недоступных слуху. Их слышала душа. Второй раз за сегодняшний день я почувствовала себя свободной и счастливой.

Когда он перестал играть, я сидела не полу и плакала. Он торопливо достал из кармана крохотный платочек и бережно вытер мои слезы.

–Это лучшая награда для меня, —сказал он тихо.

–Я не знала, что в Вечном городе есть род музыкантов, —заговорила я глухо, когда немного успокоилась.

–А его и нет, —отвечал он. —Музыка —это наше увлечение. У каждого из нас есть свои обязанности, которые мы выполняем. Но мы приходим играть, когда чувствуем потребность в отдыхе. Мы играем для себя и для Города, который слышит нас. Так мы сохраняем себя и свои надежды от умирания. Вставай, я отведу тебя к пианисту.

Я поднялась с пола, и человечек засеменил к прозрачной стене. Мы не проходили через дверь, просто оказались в прозрачном зале, выложенном разноцветными плитами голубого, золотого и серебряного цветов. В дальнем углу этого необъятного зала стоял огромный белый рояль. Тот, кто играл на нем, не был человеком. Он скорее напоминал большого осьминога, темно-фиолетового, с восьмью или десятью щупальцами, которые оказались человеческими руками. Большая голова не имела шеи и потому почти сливалась с туловищем. Когда мы вошли в зал, музыка умолкла. Повернувшись на самом настоящем вращающемся стуле, он уставился на нас, и его огромные черные глаза радостно вспыхнули.

–Вот, Тино, —сказал арфист. —Познакомься. —И неслышно растворился.

Некоторое время мы молчали, задумчиво изучая друг друга. Наконец, вполне удовлетворенные результатом, заговорили так, как будто расстались только вчера.

–У этого рояля несколько клавиатур и двенадцать регистров. Каждая нота имеет еще несколько сотен оттенков звучания, —говорил пианист.

–Как же ты …, —начала я и рассмеялась.

–Ну, конечно! —отозвался он, весело смеясь. —Видишь, сколько у меня рук! —Он внимательно посмотрел на меня. —Хочешь потанцевать?

–Но я…

Не слушая, он сел за рояль.

Этот инструмент не был роялем, как он не был и органом. Он существовал сам по себе. Этот новый, неизвестный мне мир создал его из того лучшего, что может извлечь человек своими слабыми руками, представляя себе музыку, которую играет и слушает Бог.

Я стояла в центре хрустального зала и точно знала, что должна делать. Каждая его плиточка звучала как камертон, она отзывалась на определенную ноту, повторяя и возвращая ее. Музыкант играл вальс. А может и не вальс. Музыка, чистая и легкая, ворвалась в меня, я растворилась в ней —и перестала существовать.