Лариса Тимофеева – Утопия о бессмертии. Книга третья. Любовь и бессмертие (страница 15)

– Смо-о-о-жет, раз разводиться со мной собрался. Найдёт свою худоногую.

Она опять всхлипнула, и я рассмеялась.

– Ох, Маша, неужели ты так ослабла, что уступишь какой-то худоногой Васю своего?

Маша вскинула голову и, помедлив, тоже рассмеялась.

– Мой Вася!

– Вот и славно! Пошла я, Маша. А ты не теряй времени и ложись спать! Катя обещала к обеду приехать, одежду тебе привезёт. Всё! Ложись!

Боясь заплутать в больничных коридорах, я не стала искать лифт общего пользования, а решила воспользоваться тем же служебным лифтом, которым меня и Машу доставила в отделение сестра, и встретила Леонида Моисеевича.

– Вы? – уставился он на меня. Его тщедушную грудь вновь украшал значок – отмытый и сверкающий кадуцей.

– Я, – подтвердила я и, хохотнув, спросила: – Подбросите в гастроэнтерологию?

– Нам по дороге! – нашёлся он и поддержал мой хохоток своим блеющим смехом.

Расходясь в разные стороны на этаже, я с ним простилась.

– Ваш сын бредит медициной, знаете? – бросил он в спину.

Я оглянулась, но он уже уходил прочь. Я знала, что Макс интересуется медициной, но бредит?.. Я пожала плечами и, оставив размышления на потом, осторожно приотворила дверь в палату Василича. Он лежал к двери спиной – широкая, не по возрасту крепкая спина, плотно обтянутая футболкой, была неподвижна. Я решила, что он спит, но вновь притворяя дверь, услышала:

– Маленькая, ты? Заходи, не сплю я! – осторожно, боясь потревожить боль, он повернулся на спину.

– Болит? – участливо спросила я.

– Да ничего, легче уже! Максим пошёл воды купить, а я тебя жду. Как там с Маняшей?

– Там так же, как и у тебя, Василич, Маша больше переживает за тебя, чем за себя. Жалеет, что не вовремя я её в больницу определила. Ей бы лучше тут, рядышком с тобой, быть.

– Ты мне зубы не заговаривай, ты главное скажи! Инсульт был?

Я кивнула и соврала:

– Почти. То ли Маша крепкая, то ли, и правда, моя «терапия» кровавая помогла, обошлось всё.

– Обидел я Маняшу вчера, не сдержался, вот она и…

Я придвинула стул к кровати и спросила:

– Хочешь, я руки положу?

Он молча убрал ладонь, открывая мне доступ к боли. Я закрыла глаза, проверяя поток, потёкший из рук, и сказала:

– Боится Маша, что ты женщину ту свою до сих пор помнишь.

– Да какую «свою»? Не было у меня с ней никогда ничего! «Свою»! За ручки держались да поцеловались несколько раз! Мне не понятно, почему Маняша скрыла, что она приходила? Думала, что я выбрать не сумею и между двух баб болтаться буду? Значит, не верила она мне!

– Не усложняй, Василич! Маша и тогда боялась тебя потерять, и до сих пор боится. Любит она тебя.

– Любит! А когда под принца ложилась, тоже любила?

– Я думала, ты простил.

– Я и простил! Но память-то я не потерял!

– Понимаешь, Василич, бабы – дуры. Мы даже если и знаем, что нас любят, всё равно хотим восхищения в глазах да похвалы в речах. Так уж устроены. Можно на это не обращать внимания, блажью считать, но от этого мы другими не станем. Женщина по жизни лебёдушкой плывет, когда в своей неотразимости уверена, и утицей ковыляет, когда муж на неё равнодушными глазами смотрит.

Василич помолчал, крякнул и протянул:

– Да-а… хочешь сказать, это я сам Маняшу в объятия принца толкнул?

– Хочу сказать, что и через годы с нами надо вести себя так же, как вели себя во время ухаживаний. Это если женщина дорога! А нет, так и спросу нет! Но тогда не жалуйтесь, что женщина на мёд, истекающий из других уст, соблазняется.

– Ишь вот как! А нам как же? Вы-то тоже, выйдя замуж, другими становитесь!

– Становимся, – кивнула я.

– Ну и что? Чего замолчала? Как с этим быть?

– Один будет вести себя как взрослый, будет давать, не ожидая благодарности. Другой будет ждать, когда вначале ему дадут. Незадача в том, что и брать-то умеет только тот, кто научился давать.

– Ишь как завернула! – Василич с силой потёр лоб и, помолчав, согласился: – А ведь правду, пожалуй, говоришь! Кто умеет давать, тот и берёт что малое, что большое с благодарностью и обязанным себя не чувствует. А у вас с Сергей Михалычем кто даёт, а кто берёт?

– Не знаю. Каждый, наверное, и даёт, и берёт. Серёжа радуется, что может разделить со мной то, что у него есть, а я люблю его и благодарна, что он принимает мою любовь.

Катька влетела в палату ураганом, принеся с собой смех, шутки и поцелуи. Василич сделал вид, что сердится на её неуёмное веселье, но это нимало Катю не смутило – смеясь и целуя его в небритые щёки, она приговаривала:

– Это – чтобы не болело никогда-никогда! Это – чтобы ты не сердился! А это – чтобы ты опять стал весёлым! Поцелуи лечебной силой обладают, я с детства знаю! Мама поцелует, и ушибленная коленка переставала болеть! Говори скорее, где тебя ещё поцеловать?

Домой я возвращалась с Катей. По дороге вспомнила о её вчерашней просьбе поговорить и покаялась:

– Прости, Котёнок, вчера не до разговора было.

– Да-а, – отмахнулась она, – не актуально! Эдвард пригрозил, что женится в этом году.

– Женится? И невеста на примете есть?

– Ага. Анюта.

– Анюта беременна.

Катя присвистнула и, помолчав, спросила:

– Даша потому так срочно рванула в Питер?

– Вероятно, – пожала я плечами.

– Мама, это что получается, Стефан дедом вот-вот станет? Ух ты! – обрадовалась Катя и рассмеялась.

– Не жалеешь? – спросила я.

– О чём?

– Что Эдварду отказала.

– Вчера не по себе было. А потом… Василич, Маша… подумала, хочу так же, чтобы страшно было одному без другого остаться. Маша вчера обмерла вся, затупила так, что соображать перестала… говорю, смену белья возьми, трусы, майку, она понять не может… наверное, предложи ей с Василичем местами поменяться, то она… – Катя приспустила стекло, помахала рукой уступившему дорогу водителю и продолжала: – То она согласилась бы. А так… непременно в этом году жениться, а кто жена… тебя люблю, но не ты, так другая… так не хочу, – выехав наконец на трассу, Катя заметно расслабилась. – Ну вот! Спасибо всем вежливым людям! Теперь полетим! – и прибавила газу.

Мотор заурчал басовитее; слегка вдавив нас в сиденья, машина, и правда, полетела.

– Думала, братка у меня тихоход, – хохотнула Катя, – а вчера на трассе, представляешь, мама, – она бегло взглянула на меня, – четыреста притопил! И дед ничего, помалкивал!

– Полиция тебя не останавливает?

– Не-а. Они меня знают. Я хороший водитель, мама! И потом… я обаятельная!

Единственная роскошь, которую Катя себе позволяет, – это её Bugatti, одна из нескольких десятков произведённых на весь мир машин. Купила Катя суперкар на свои деньги и на свои же обслуживает его.

Глава 2. Разлука

День первый

– Паша, мне обязательно надо купить этот шарф, иначе завтра вместо празднующей свой юбилей Маши, мы получим Машу, оплакивающую свою судьбу.

Рассматривая в окно бункероподобный шедевр современного градостроительства, я вздохнула и проворчала: