Лариса Соболева – Желтые розы для актрисы (СИ) (страница 62)

Подъехали какие-то мужчины, выяснилось, что они из правоохранительных органов, давно вели девушек и выжидали, когда те остановятся, чтобы взять Тамилу с поличным. Потом приехала машина МЧС, стали распиливать железо.

Вскоре и Алексей с Иннокентием прибыли, вот тут Саша испугалась того, что не случилось, но могло произойти. Идти она не могла, ее трясло, слезы лились, но, кажется, уже от радости, при всем при том она рассказывала взахлеб о том, как выманила ее «подружка». Алексей отнес жену в свою машину, водитель грузовой принес ей горячего чая, а он отправился наблюдать, как вытаскивают Тамилу. Приехала «Скорая», негодяйку с повреждениями конечностей уложили на носилки. Как ни странно, ей крупно повезло – сломана нога и на второй ноге повреждено колено. Алексей подошел к ней, чтобы сказать напоследок:

– Жаль, что в нашем государстве не дают женщинам пожизненного срока. Но я приложу все усилия, чтобы ты получила по максимуму.

Потом вернулся к Саше и еще долго ее успокаивал, прежде чем отправиться к матери за дочерью. Там они узнали, что у отца инфаркт. Пришлось отвезти Ирину Федоровну в больницу, только потом приехали домой. Ника к этому времени спала, уложив ее, оба ужинали на кухне. Алексей заставил Сашу выпить рюмку коньяка, она даже не поморщилась, хотя крепкие спиртные напитки вообще не пила.

– Неужели все кончено? – проговорила она еле слышно.

Алексей подмигнул, сжав кисть ее руки, что означало: да.

Репетиция шла полным ходом, спектакль набирал, как уверял режиссер, но никто не знал, что набирал и где. Недовольная часть труппы, заглядывая в зрительный зал, выходила и плевалась, но так, чтоб никто не видел, а то донесут, и тогда… К сожалению, второго театра в городе нет. В близлежащих городах тоже нет. Однако понятие «близлежащий город» в данном регионе – это расстояние примерно как от земли до луны. И куда ж податься несчастному провинциальному актеру?

Пуншин делал замечания на сцене, бегал как ошпаренный, показывая, как нужно играть, кричал. Вдруг распахнулись центральные двери, по проходу через зрительный зал торжественно шли три человека.

– В чем дело? – взвился Пуншин, заметив их. – У нас репетиция.

– Репетиция отменяется, – сказал Иннокентий.

Он приехал за кроссовером, ну и не отказал себе в удовольствии посетить театр с весьма благородной миссией. Вот завершит красивым финальным аккордом историю и пустится в путешествие через полстраны на машине домой работать дальше. Он много приобрел, многому научился, опыт классная штука. А Пуншин просто осатанел:

– Что значит – отменяется? У нас премьера через две недели…

– Вы задерживаетесь по обвинению в покушении на убийство актрисы театра Александры Бояровой, – громко объявил Иннокентий. – Три покушения… Премьеры долго не будет, лет десять. Руки вперед!

Ванжил защелкнул на запястьях режиссера наручники и хлопнул его по тощенькому плечику лапищей, дескать, двигай на выход. Актеры загалдели, мол, безобразие, неправда… И только Октавий Михайлович воздел руки к колосникам:

– Мельпомена, ты спасла наш театр от позора.

На следующий день в полдень к Геннадию Петровичу пожаловала делегация из тех, кто был за него на том собрании, парочки нейтралов и одного протестанта. Пожаловали на квартиру Анфисы, где пара изгоев паковала вещи, хозяйка впустила и демонстративно ушла на кухню. Бывшему главному, успевшему уволиться, расписали в красках арест Пуншина и… попросили вернуться в родные пенаты, которые раскаиваются и ждут его. Геннадий Петрович слушал, но не радовался столь скорому краху, теперь давят на жалость, унижаются, а он уже отрезал их, вырвал с болью из сердца. Он перестроился на новую волну, поставил перед собой новые цели с задачами, которые не хотел терять. Геннадий Петрович остался честен с ними:

– Не могу. Там, куда мы с Анфисой едем, вовсю идет работа, нас ждут. Не могу и не хочу подвести людей. И потом… действительно надо что-то менять. Всем. Режиссера вам назначат, а сейчас… извините, нам надо собираться.

Когда коллеги ушли, появилась Анфиса в спортивном костюме, уселась на подлокотник кресла, в котором полулежал Гена, и ультиматум ему:

– Не смей их жалеть. Вернешься – разведусь с тобой.

Геннадий Петрович взял ее руку, поглаживая, грустно сказал:

– И мы попадем в Книгу рекордов Гиннесса, как пара, прожившая в браке самый короткий срок – три дня. Нет, Анфиса, не вернусь. Не хочу больше играть роль благородного отца, надоело. Они выбрали, мы с тобой выбрали… на этом все. Слушай, вот уж не думал, что ты позаришься на меня, я же некрасивый.

– Ну и дурак ты, Гена. Знаешь, что у мужчины самое сексуальное? Ум. И когда он умеет быть человеком. Вставай, у нас до фига работы.

Ирина Федоровна на цыпочках вошла в одиночную палату, поставила сумку на стол и услышала:

– Я не сплю. Котлеты принесла?

Она оглянулась. Муж лежал на подушках с закрытыми глазами – и кто его принял бы за бодрствующего? Достав из сумки пластиковый контейнер с котлетами, Ирина Федоровна подошла кровати и поставила ему на грудь. Матвей Павлович открыл контейнер, наколол одну котлету на вилку и поморщился:

– Паровые! Я просил жареных.

– Ешь что дают. Меня привез Алеша, после больницы мы едем в парк. С сыном увидеться не желаешь?

– Позже, – пережевывая котлету, буркнул он.

– Ну, Матвей, никогда не уступишь, вот ни на йоту! Даже в больницу лег – лишь бы к сыну первому не идти на поклон.

– Пришла доканать меня?

– Бог с тобой. Я пришла спасать тебя от тебя самого.

– А ничего, что у меня инфаркт?

– Обошлось же. Конечно, поберечься нужно, но страшное позади, у тебя все хорошо, теперь сделай, чтобы хорошо стало всем.

Матвей Павлович отвел от нее взгляд и смотрел прямо перед собой, предположив, что его жене на ум опять пришла глупость. Морально он чувствовал себя очень хреново, абсолютно раздавленным. Когда из прожитой жизни отсекается ее важнейшая часть, ради которой, собственно, жил и трудился, хорошо чувствовать себя нереально.

– Ты меня слышишь? – спросила после паузы молчания жена.

– Слышу, – огрызнулся он. – Говори, что придумала?

– Твой сын сидит в машине, здоровьем твоим интересуется два раза в день, но в палату к тебе не рвется, сам понимаешь. Матвей, ты очень обидел Алешу, а тебя в ответ долбануло бумерангом. Ты свое получил, и теперь есть шанс все исправить. Я сказала Алеше, что ты хочешь его видеть. Или не хочешь?

Не потому он молчал, что не хотел видеть сына, нет, конечно. Просто припомнил… сколько отдал любви чужому ребенку и не додал родному – его просто черти водили! Первенец – это всегда надежда на свое второе «я», понимающее и продолжающее путь отца, этого не произошло. Матвей Павлович поздновато понял, что старший сын, которого он жалел, вырос в никчемного прожигателя трудов отца, а с Алешкой к тому времени установился дисбаланс. Всего минута понадобилась, чтобы увидеть эти постыдные эпизоды, точившие его душу, надрывающие сердце. Он не смог распределить духовные силы на двоих, а должен был, обязан был, но не смог.

– Отдай Алеше бизнес, – советовала, нет, настаивала жена. – Ты немолодой, болен, хватит работать, о здоровье думай. Алешка справится лучше тебя, он умнее. А потом, когда наберешься смелости, попросишь у него прощения. И ты свободен от себя же.

– Ладно, зови Алешку.

– Он не один. С Сашей, Никой и Мариком. Марик будет жить с нами, я так решила. Нельзя же из-за подонка-отца лишать его дедушки с бабушкой и ломать ему жизнь, он тоже твой бумеранг. Я зову всех?

А он и рад толпе. Сейчас наладить бы хоть как-нибудь контакт, чтоб само собой, а позже… там видно будет. Они вошли и… получилось, как он хотел: будто между ними не пролегла черная полоса. Но это не его заслуга, опять не его. Алексей держал на руках очаровашку с беленькими косичками, Марик подлетел к нему и обнял, красавица Саша улыбалась. Матвей Павлович втайне обожал внучку, ведь жена привозила ее в особняк, сейчас попросил, чтобы ее посадили на кровать. Малышка тут же наклонилась к нему и шепотом спросила:

– Дед, у тебя есть конфета?

– Нету. – Она обидчиво оттопырила нижнюю губу, а все рассмеялись, дед заверил Нику: – Обещаю, в следующий раз запасусь конфетами.

– Дед, малышам конфет не дают, ты не знаешь? – сказал Марик.

У него не было двух верхних зубов, выглядел он смешно. Матвей Павлович возненавидел Роберта, не желал слышать о нем, но не мог перенести и части ненависти на Марика. Однако следовало и делами заняться, теперь его очередь сделать шаг навстречу:

– Алексей, возвращайся на работу. Займешь мое место.

Сын явно не ожидал резкого поворота, немного потерялся:

– Я как-то не думал… Папа, я обещал семье отдых в горах.

– Ты же не хочешь, чтобы наш бизнес растащили? – убеждал отец. – Потерять легко, а восстановить почти невозможно.

– Знаешь, Алеша, – вступила в диалог Саша, – нам и дома хорошо, а лыжи и коньки в выходные устроим. Ты должен помочь отцу, он поправится и вернется…

– Нет, Саша, – сказал отец, – уже не вернусь. Я не смогу работать в полную силу и, признаться, не хочу. Устал.

В общем, договорились, на этом этапе достаточно. Ирина Федоровна отправила всех в парк, сама решила остаться, подсела к мужу:

– Ну? Корону снял, и ничего, голова не отвалилась? Я рада, что Алешка у нас вырос настоящим мужиком, к тому же умеющим прощать.