Лариса Соболева – Желтые розы для актрисы (СИ) (страница 37)

– Родилась Ника, – заканчивала повествование Саша. – Я с ней находилась примерно до года, потом нужно было как-то начинать строить собственную жизнь, что-то делать, зарабатывать, а не полностью сидеть на шее родных, хотя они не возражали, не попрекали. И когда я объявила о своем решении начать работать, они поняли: мне нужна твердая почва под ногами, самостоятельность. Изабеллушка помогла найти этот театр через своих знакомых в Москве, куда, сам понимаешь, вернуться я не могла. Мы договорились с бабушкой и мамой, что Ника побудет у них до трех лет, потом я заберу ее, в три года она уже сможет ходить в садик. Я езжу к дочери, как только появляется возможность, Геннадий Петрович сверстывает репертуар так, чтобы у меня имелось несколько свободных дней хотя бы раз в два месяца. Но вон как все обернулось… теперь ехать боюсь.

Они снова сидели в облюбованном кафе и дальнем углу, где не могли их подслушать. Иннокентий тер нос о сцепленные в замок пальцы, думал, что-то вычислял и вдруг развел руками:

– Странно…

– Что именно? – спросила Саша.

– Матвей Павлович узнал, в каком городе ты работаешь, так? Неужели он не знал, где ты жила до этого, не знал, что у тебя родилась девочка?

– Плохо искал, – загадочно усмехнулась Саша.

– Вряд ли. Он нанимает крутых сыщиков.

– Вроде тебя? Ну, тогда… скажу правду. Я прописана у Изабеллы Дмитриевны, до сих пор – так она захотела. А до родов и после жила у дедушки с бабушкой в загородном доме, мама по заграницам моталась в качестве переводчика и не хотела оставлять нас с малышкой одних. Меня не было, но я была именно дома. У мамы и у меня одна фамилия – моего отца, он бросил нас, когда мне было два месяца, а у дедушки с бабушкой другая. Понял? Между прочим, специально я не пряталась, абсолютно не догадывалась, что меня кто-то ищет, просто в загородном доме воздух, красота, простор и ноль нервотрепки.

Это был единственный момент в их диалоге, когда Саша искренне повеселилась, ведь неплохо себя ощущать хитрой и умной, когда обвела такого крутого магната, как не состоявшийся свекор. Но веселье не очень-то и веселое, потому Саша быстро погрустнела, поделившись новыми подозрениями:

– Знаешь, сейчас, когда рассказала тебе все, я думаю… не Роберт меня здесь преследует, он бы примчался сам и задушил где-нибудь в подворотне тоже сам. Мне кажется, Матвей Павлович задумал меня уничтожить. Может, он знает про Нику, просто не сказал тебе, а хочет, когда Ника останется сиротой, забрать ее. Любому суду предъявит генетический анализ, и мою дочь отдадут им.

– Подожди, если знает про Нику, не отнял же, когда ты оставила ее, – возразил Инок. – А это отличный повод для суда: мать не может жить вместе с ребенком, бросила его, не имеет жилья, зарплата у нее мизерная. Зачем же идти на убийство, если можно отобрать у тебя дочь без лишних хлопот?

– Не знаю. Мне трудно понять этих людей. Не исключаю, что он до сих пор не знает про Нику. Хотя… Скандал! Матвей Павлович ненавидит скандалы, в которые его втягивают, а в битве со мной за Нику станут трепать его имя – вот тебе и логика. Я же для них никто, контейнер, выносивший их потомство.

– Извини, – перебил Инок, – логика слабовата. В связи с убийством, знаешь, какой скандалище можно заполучить? Если кто-то захочет раскрутить историю ребенка, а любопытные найдутся, достаточно узнать, от кого малышка. А где мама? Маму убили софитом. Видишь, как просто начать расследование? Главное, закончить его. Но в любом случае помни: если Матвей Павлович покушается на твою жизнь, если сделал меня наводчиком, он пожалеет об этом. Ну, что? Ждем твоего дня рождения?

И в четверг артисты разочарованно расходились от расписания – распределение на второй спектакль так и не вывесили. Иннокентий побежал за бутербродами в кафетерий, а Саша готовилась к репетиции. Возвращаясь, он заметил на столе вахтера…

– Кому букет? – спросил вахтершу, будто не догадывался.

– Бояровой. Ей все время присылают цветы, – благоговейно произнесла бабка. – Вот кто-то любит так любит, никаких деньжищ не жалеет.

– Давайте, я передам?

– Бери, бери! Их же в воду надо поставить.

Иннокентий постучал в гримерку, одновременно крикнул:

– Саша, это я. Ты одна?

– Нет, – откликнулась она. – Подожди, сейчас выйду…

Едва увидев в его руках цветы, она упала спиной на стену и прикрыла веки, не желая видеть розы. Желтые розы с черной лентой!

– Сколько их там? – все же спросила.

– Четыре.

– Это… изощренное издевательство. Банальное, глупое, пошлое… но работает, я уже на пределе… Может, мне уехать? Геннадий Петрович поймет…

– Проблему этим не решишь, – резонно заметил Инок. – Ну, уедешь, тебя снова найдут, начнется все сначала, возможно, без букетов, а сразу…

– Но что-то же надо делать!

– Ждать. Терпеливо ждать. Возьми… – протянул он букет.

– Нет, – отшатнулась Саша. – Отдай кому-нибудь или выбрось.

Умение ждать – большое искусство, как правило, ожидание сопровождают нервические состояния, ведь хочется быстрее прийти к цели или что-то получить. Что должна получить в результате ожидания Саша? Покушение на ее жизнь. Хотелось верить, что до катастрофы дело не дойдет. А если дойдет? Встретиться лицом к лицу с человеком, который получил задание тебя убить – кому такое ожидание нужно! Саша издергалась, даже в магазине, идя между стеллажами с товаром, стоя у кассы – украдкой глазела по сторонам, не высунулось ли дуло пистолета с глушителем (как в кино), не целится ли кто в нее из арбалета… На улице ждала кирпич с неба, КамАЗ, едущий на нее, прохожего с ножом, пугали и дети – вдруг они не совсем дети, а вполне взрослые лилипуты-киллеры? Так прошел четверг, прошла пятница, наступила суббота…

Сказку отыграла благополучно, ничего не разрушив, под чутким наблюдением Инока. И на сцену страшно выходить – не исключено, что убийца сидит в зрительном зале и целится… Еще несколько подобных дней – и дурдом обеспечен, а там жизнь, наверное, сродни смерти.

Инок отвез ее домой, Саша поспала, а то ночью сон беспокойный, чуткий, выспаться в данных обстоятельствах не удавалось. Вернувшись в театр на спектакль, она застряла на пороге. Наткнувшись на нее, Инок понял, что именно фактически не пускает в театр актрису, всего-то стоило взглянуть на стол вахтерши. Там красовалась ваза с желтыми розами. Наконец Саша пришла в себя, подошла к вахтерше, мрачно спросила:

– Это мне, да?

– Ой, тебе, тебе, – взглянула на нее поверх очков вахтерша. – Нам реквизиторша вазочку принесла для твоих цветов, а то что ж они без воды-то!

– Спасибо, – буркнула Саша, отправившись к себе.

– Не психуй, – шагал за ней Инок.

– Думаешь, это легко? Итак, две розы… Завтра день Х, мне двадцать восемь лет, знак, что меня грохнут, я получила… У тебя хоть пистолет есть?

– И установка «Град» в кармане.

– Не смешно.

Саша ошиблась на один день. В костюме Марии Стюарт она готовилась к выходу на сцену, стояла за кулисами, слушая первую сцену… Нет, не слушая, сегодня Саша находилась в состоянии войны сама с собой: играть хотелось и сбежать хотелось. Иннокентий предложил, протянув бутылку:

– Воду будешь?

Она отрицательно качнула головой, двинула к лестнице, стала подниматься вверх. Иннокентий по привычке следил за каждым ее шагом, как вдруг!

Раздается треск и Саша с очень приличной высоты летит вниз! Это было очень неожиданно для нее, но главная мысль прострелила: идет спектакль, нельзя кричать, только потом вторая мысль ударила – что она сейчас убьется! И все равно не закричала.

Не зря Иннокентий не отходил от нее, стоял-то рядом, всего сделал шаг и протянул руки, после чего оба упали на пол сцены, Саша оказалась на охраннике. В этот момент прибежал мордастый машинист сцены, увидел ползающую парочку, наклонился к ним и перепугано прошипел:

– Чего тут?.. Что трещало?.. Вы чего тут…

– Не знаю, – подскочил Иннокентий.

Помогая Саше подняться, он указал ему на лестницу, которая вверху была оторвана и висела на честном слове. Зазвучали фанфары и голоса:

– Королева идет!.. Королева идет!..

А королева еще ползала на четвереньках, путаясь в юбках, не понимая, что произошло, и растерянно лепеча:

– Мне… Мне на выход…

Инок поставил ее на ноги и дал совет короткими фразами:

– Лестница сломана. Просто выйди. Без лестницы.

Она кивнула и величественно вышла на середину сцены у самого задника, потом пошла вперед, чувствуя, как коленки дрожат мелкой дрожью. Ее подхватил луч пистолета, искавший королеву наверху, короче, выкрутились все.

Пока шла первая картина, Иннокентий вместе с машинистом и монтировщиком изучали причины срыва лестницы, но было темновато за кулисами. Только во время антракта, когда включили дежурный свет и принесли стремянку, причина стала ясна: лестница подпилена. И подпилена с обеих сторон, но оборвалась только с той, где подпил был больше.

Начался второй акт. Главреж экстренно собрал совещание в кабинете, на котором присутствовали монтировщики с машинистом, директор, пришел туда Иннокентий, примчался Пуншин, проводивший репетицию в репетиционном зале. – Ребята, в чем дело, что происходит? – начал директор, стоя у стола главрежа. – То на Боярову софит падает, теперь лестница подпилена. Кому она мешает? Монтировщики, вы же обязаны обеспечить безопасность.

Директора в отличие от главрежа побаивались, он суров, жалости к артистам не питал, для него они просто работники, которых в таком количестве невыгодно держать, а он – работодатель, благодетель. Административный ресурс (так его нарекли ехидные артисты), внешне тоже ресурс, то есть глянешь – и сразу поймешь: это чиновник, у которого индивидуальных черт не фиксирует глаз. За всех монтировщиков отдувался всегда машинист сцены, он сидел с обиженным выражением, будто это ему сделали подлянку, в сущности, так и было, но и тоном обиженным принялся оправдываться: