Лариса Соболева – Желтые розы для актрисы (СИ) (страница 32)

– Он подъехал позже нас с Алексеем.

– Позже… – повторил Иннокентий и взглянул на наручные часы. – Жалко, нам пора, а остались еще два события, верно?

– Верно, – поднимаясь, сказала Саша. – Просто я плохой рассказчик, не придерживаюсь правила – краткость сестра таланта.

– Мне как раз нужны неталантливые подробности. Идем?

Он подозвал официантку, расплатился и, попросив принести бутылку минеральной воды, остался ждать заказ. Тем временем на улице Саша накинула на голову капюшон, ведь шел снег. Вечер, безветренно, снег, фонари и мало прохожих… все это вносило в душу покой, но не в Сашину. Внутри ее такая неуемная тоска образовалась и разрасталась, что впору выть. Вот как играть искрометную комедию в таком состоянии? А придется. Углубляться в скверное настроение не дал Инок, вышедший из кафе, он взял ее за локоть, и, не торопясь, оба пошли к театру по скользкой протоптанной дорожке.

– Теперь слушай, – сказал Инок. – В театре ничего не пей, не ешь. Ты, я заметил, любишь пить во время спектакля – вот твоя вода (и показал бутылку минералки), она будет у меня в кармане. Не оставляй еду на гримировальном столе – ни печенье, ни конфеты, ни чай. Где твоя косметика, грим, губная помада?

– Здесь, – хлопнула Саша по сумке, висевшей на плече.

– Загримируешься, все сложишь в сумку и отдашь мне.

– Но грим, помада мне нужны и во время спектакля…

– Нет проблем. Заберешь сумку, накрасишь губы и опять принесешь мне. Я всегда буду поблизости. Ты поняла? Это приказ.

– Ты не… преувеличиваешь?

– Мне платят, чтобы ты осталась живой и невредимой. Если я прошляплю твою жизнь, какой же я профессионал тогда? Дело чести, престижа. И денег. Так вот, запомни: достаточно смазать ядом губную помаду, подсыпать в пудру и… мы тебя похороним. Устраивает такой вариант?

– Пф! – фыркнула она, давая понять, что жить хочет.

– Отлично. Еще… Куда бы ты ни следовала, я должен быть рядом. Буду возить тебя на работу, в магазины… куда ты еще ходишь?

– Больше никуда.

– Отлично. И вот держи… – Иннокентий протянул кнопочный маленький телефон. – Если вдруг какая опасность, нажимаешь на единицу – я буду знать, где ты и что нужно бежать или ехать к тебе. Но труба должна быть при тебе даже в ванной комнате. Мы договорились?

Саша кивнула и ушла в гримерку готовиться к спектаклю, а он… Настала пора переговорить с главным режиссером, который приходит на каждый спектакль и смотрит одно и то же действо бессчетное количество раз. Легче повеситься, думалось Иннокентию, не понять ему их – работников культурного фронта.

– Войдите, – отозвался на его стук Геннадий Петрович.

Иннокентий сел напротив главрежа, достал удостоверение, положил на стол и подвинул к главрежу. Тот прочел, глядя в удостоверение, поднял вверх брови, после чего спросил:

– А что это значит?

– Там написано, но объясню без подробностей, – ответил Иннокентий. – Я приехал сюда охранять Боярову, она об этом понятия не имела. Как выяснилось, на нее уже совершено покушение – когда софит упал…

– Это случайность… – поспешно бросил главреж.

– Вы прекрасно знаете: это не случайность. Я лично видел человека на колосниках, но не разглядел, кто это. И потом, в вашем театре разе можно что-то скрыть? Между собой артисты шепчутся, что Боярову пытались убить. Увы, Геннадий Петрович, кто-то из вашей труппы ступил на дорожку преступления. К тому же Бояровой присылают намеки, что софит не последняя попытка убить ее. Так что давайте-ка поговорим, от вас я жду откровенности.

Бедняга Пинг-Понг краснел и бледнел. Что уж там за подозрения роились в его в мыслях – сложно сказать, но кудрявые волосики исполняли некий танец на голове, наверное, от ужаса, а может, потому, что он ерзал на стуле. Поняв, что творится с человеком, Иннокентий поспешил его заверить:

– Слушайте, я не убийца вашего драгоценного театра и не провокатор, а охранник. И когда нужно – детектив, сейчас совмещаю обе должности. А ко всяким комиссиям-мародерам, желающим прикрыть ваш театр, отношения не имею, меня не бойтесь. Кстати, знаете, как в подобных случаях поступают государственные правоохранительные органы? Прячут потенциальную жертву, я же пока только охраняю Боярову, разрешая ей играть, в противном случае ваше заведение станет, верно? Цените.

Вопреки ожиданиям Геннадий Петрович еще больше скис, обиженно опустил вниз уголки губ, будто попавшийся за руку мелкий воришка. На самом деле он попался на собственной наивности. Главреж слишком хорошо знал людскую природу, потому его спектакли дышали человеческими терзаниями, страстями, жизнью, а не являлись непонятным символизмом непонятно чего, когда даже сюжет теряется, а зритель готов закидать подмостки тухлыми яйцами. Просто сейчас до него дошло: то, что он пытался отчаянно сохранить так долго, что любил по-отечески нежно и защищал самоотверженно, раз-ру-ша-ет-ся. А Геннадий Петрович бессилен. Почему ему так казалось? Он идеализировал театр, в его понятии это коллективный разум, способный воспитывать в человеке прекрасное, доброе, вечное. Но что могут дать артисты, которые подслушивают, сплетничают, стравливают, предают и, наконец, докатились до убийства своей коллеги? Зритель не дурак, он нутром чует фальшь и отворачивается, а это признак конца, только глупец не замечает и не чувствует конец. Впрочем, Геннадий Петрович все замечал, но закрывал глаза на факты, сейчас открыл их и сказал:

– Хорошо. Спрашивайте, отвечу честно.

– Говорите мне «ты», как раньше, – дружелюбно заговорил Иннокентий, а не жестко, как еще минуту назад. – Геннадий Петрович, меня интересует человек, который приезжал к вам год назад, может, чуть больше, вы должны его помнить. Он из Москвы. Речь шла между вами о Бояровой. Что конкретно он говорил?

Реакция главрежа была непредсказуемой, он вдруг рассмеялся:

– И какая сволочь подслушала?

– Ой, мало тут у вас ушей? – в ответ рассмеялся Иннокентий. – Так чего хотел от вас тот человек?

– Это было чуть больше года назад, – признался главреж. – В общем-то, ничего криминального, как выяснилось.

Да, мужчина приехал с выгодным предложением, хотя и весьма странным, но Геннадий Петрович в тот миг возблагодарил судьбу, пославшую ему Боярову. А предложение гостя было таково: главреж должен создать все условия для Александры, чтобы она… не захотела данный театр и город покидать! Предоставить ей самые лучшие роли, носиться, как с расписанной торбой, но чтоб она сидела здесь! За эту услугу компания обязуется выплачивать театру каждый год некую сумму на пару постановок и гонорар в качестве премии самому главрежу. После ухода странного столичного гостя Геннадий Петрович так и не понял, кто есть Саша на самом деле, однако четко уяснил: некто могущественный не хочет, чтобы она вернулась в Москву, причины неизвестны, а гадать бесполезно. Желание незнакомца совпало с желанием Геннадия Петровича: он тоже не хотел, чтобы Саша уехала.

– Клянусь, я свой гонорар пускал на постановки, – взахлеб говорил главреж. – Денег всегда не хватает, поэтому от них не отказываются, а на мои гонорары от спонсоров мы восстановили два спектакля, которые идут с успехом. Мелочь, правда? Но приятно. У нас репертуар сейчас… столица позавидует!

Самое смешное, он не врал, Пинг-Понг чокнутый, он последний лоскут из дома притащит, чтоб залатать дырявый занавес.

– Обалдеть, – только и выговорил Иннокентий.

– А Саша… – продолжал главреж, – я без столичного парламентера занимал ее в спектаклях, она же красавица, умница, талантливая, и образование лучшее!

– Обалдеть… – повторил Иннокентий, взявшись за щеку ладонью и раскачиваясь корпусом из стороны в сторону на манер древней старухи. – Вам платили нехилые бабки, чтобы Боярова не захотела уехать?!

– У нас же не московские аппетиты, наши спектакли стоят копейки, мы изощряемся, как только умеем. Это подарок был…

– Вот это кино! – не мог в себя прийти Иннокентий. – Да нет, в кино до такого поворота не додумаются. Я пока ничего не понимаю, но пойму – обещаю, тут уже дело принципа.

– Других условий не ставили, да и встреча была первой и последней, – убеждал Геннадий Петрович.

– Верю, верю. О нашей беседе никому, ладно?

– Понял, – приложил ладонь к груди главреж.

– И еще. Монтировщиком я больше не буду, игры-то закончены. Но мое присутствие в театре необходимо, я должен находиться рядом с Бояровой. Переведите меня на должность охранника…

– У нас нет такой должности.

– Придумайте. В связи с распространением терроризма мы можем спокойно обманывать народ. Кстати, зарплата мне не нужна, а нужен убедительный статус, это же временная мера.

Геннадий Петрович кивнул несколько раз, что и являлось согласием на все условия. Иннокентий пошел к выходу, но вернулся и предупредил:

– Геннадий Петрович, в вашем возвышенном и культурном учреждении готовится заговор против вас.

– Я знаю, – вздохнул главреж. – Спасибо.

– Примите меры хоть какие-то. Иначе ваши благодарные и благородные артисты, безусловно, не способные на подлость, сметут вас. Это я вам говорю как монтировщик, который постоянно находился среди них.

– На все воля вон там… – печально отговорился главреж, указав глазами вверх.

Пожав плечами, мол, мне-то все равно, Иннокентий вышел из кабинета. А Геннадий Петрович посидел с минуту, подумал, потом подошел к окну и… улыбнулся. Снег все еще падал… По трансляции слышался гомон – зрительный зал заполнялся горожанами, эти звуки всегда приносили ему радость и предчувствие творческого восторга, когда он видел живую игру. Но сегодня он хотел тишины. Геннадий Петрович достал из шкафа дубленку и шапку, быстро оделся и вышел во двор, наматывая на шею шарф.