Лариса Соболева – Желтые розы для актрисы (СИ) (страница 26)

Несмотря на упавшее настроение и протестную бурю внутри, ведь Алексей обязан был предупредить, с кем ей предстояло встретиться, Саша смогла взять себя в руки и рассмотреть этого человека. Нет, он не показался хищным капиталистом, имеющим штуки три пасти с драконьими зубами, внешне Матвей Павлович вполне приличный человек. Абсолютно седой, но старым его назвать можно было с натяжкой, а вот слово «пожилой» ему подходило. Лицо располагающее, человека мягкого, однако глаза какие-то замороженные, хотя и темного цвета, а в ее представлении карие глаза априори не могут быть студеными. Ну, вот и все, что разглядела, Алексей представил маму:

– А это наша мама, Ирина Федоровна, мы ее очень любим.

К этому времени пожилая женщина небольшого роста, полноватая, с простым и очень симпатичным лицом истинной матроны поднялась из кресла и пошла к Саше с Алексеем, раскрыв объятия:

– Ой, какая красивая… Дай, я тебя обниму, Сашенька. Наконец наш пострел привез свою девушку, а я ведь просила… Хотела сама приехать, ну, посмотреть на тебя, но Алеша не пускал.

– Как – не пускал? – прорезался голос у Саши после действительно теплого приема, которого в этом дворце не рассчитывала получить. – Вы могли не спрашивать разрешения, приехали бы и… и все.

– Сашенька… – Небольшие глазки Ирины Федоровны излучали свет, словно лампочка, она погладила девушку по щеке. – Я так рада, так рада… Сразу видно: ты замечательная…

– Спасибо, – растаяла Саша и протянула пакет. – Ой, это вам. Я хотела другие… но Алеша сказал, вы любите…

– Цветы в горшках! Да, люблю. Я обязательно покажу тебе мой зимний сад. Бонсай! Замечательно! Угодил, Алешка. Ой, пойду узнаю, как там мужчины с мясом… Думаю, пора выходить. Мы, Сашенька, на воздухе решили начать, а продолжим здесь. Всем одеваться!

Однако присутствующие (правда, их было немного) не торопились кидаться в прихожую за верхней одеждой, они разглядывали Сашу. Алчно! Да, она актриса, публичность должна быть для нее нормой, но! Гостиная Алешиных родителей не сцена, не съемочная площадка, а глаза этих людей не кинокамера, короче, ощущала она себя не в своей тарелке, скорее в чужой.

– Ну, с Робом ты знакома, – тем временем сказал Алексей и, взяв за плечи, повернул ее к креслу сбоку. – А это Тамила. Наша почти родственница, классный парень и зубастая акула пера.

– Привет, – улыбнулась Тамила белозубой улыбкой, словно подтверждая, что зубов у нее на всех хватит, если понадобится.

Она встала и подошла к ним – хорошенькая, как куколка. Тоже роста небольшого, как и хозяйка дома, но ладненькая, с круглыми оливковыми глазами, маленьким ртом и пухленькими губками. Саша думала, ей лет семнадцать, ну, восемнадцать, но та сразила наповал, потому что оказалась одногодкой Алексея.

– С Алешкой мы дрались из-за горшка в одном детском саду, – воркующим голоском доложила Тамила. – Потом сидели за одной партой, пока он не достал меня своей правильностью. Роба я тоже колотила, потому что он жутко вредный. Меня считали невестой то одного, то другого, но я девушка без недостатков, а у мальчиков их куча.

Развеселила, Саша непроизвольно прыснула и почувствовала себя чуть-чуть свободней. Алексей познакомил еще с двумя гостями:

– Это Лаврентий Ильич Пескарь, друг семьи и владелец заводов. А это его дочь Евгения, просто хорошая девушка, учится в университете, а это ее мама…

Владелец заводов, безобразно толстый, обрюзгший, лысый и с недовольной миной, не соизволил даже кивнуть, только уставился на Сашу глазами пьяного быка, хотя, без сомнения, был трезв. Жена мало чем отличалась от Пескаря, позже хихикала невпопад и без повода, несла чушь. А дочь Евгения скупо кивнула, после чего перевела взгляд на папу, который остался в неподвижном состоянии, словно его заморозили. Какое впечатление от дочери было у Саши? Да никакое. Худая, бледная, невыразительная, такую встретишь впервые, проговоришь с ней час, но при следующей встрече не узнаешь, так как не запомнишь. Алексей усадил Сашу в кресло, хотел уйти, но она схватила его за руку, когда он наклонился, прошептала ему на ухо:

– Не бросай меня. Пожалуйста.

Пришлось ему присесть на подлокотник, так и держа за руку, что явно не нравилось отцу Алексея, он как-то нервически посматривал в их сторону время от времени. Собственно, Саша не сомневалась, что не понравится ему, об этом и думала, а не вникала в разговоры. Но тут всех второй раз пригласили на воздух, где накрыли стол, нажарили мяса, рыбы, овощей…

Казалось бы, застолье раскрепощает и сближает, а Саша все равно не вылезла из «чужой тарелки», ощущала себя лишним элементом. Возможно, из-за того, что за столом напротив торчал Роберт, она постоянно замечала его косые взгляды, направленные в нее. И этот человек теперь всю жизнь будет напоминать тот злосчастный вечер? Неважная перспектива. Одна Ирина Федоровна постоянно подходила к ней и спрашивала, не нужно ли чего, окружила заботой, потом увела Алексея помочь что-то там принести. Положение спасала Тамила, сидевшая рядом, она развлекала ее болтовней, остроумно передавая некоторые особенности гостей и хозяев. Не миновал ее язык и Пескарей, сначала прошлась по папе, но только когда Саша спросила, всегда ли этот человек мрачен:

– У него хроническое недовольство, а еще он болен пупизмом, так что всегда. Кстати, дружат они с Рябовым-отцом с детства. Семья дяди Матвея из провинции переехала в Москву, его отец пошел на повышение еще в советские времена, получил здесь квартиру, прекрасную должность, устроил сына. Мы все тут понаехали, кроме тети Иры, она одна из московских аборигенов, но не у всех жизнь удалась. Некоторое время Рябовы ездили отдыхать на юг, так продолжалась дружба дяди Матвея с этим носорогом. Думаю, Рябов-старший и помог ему обзавестись заводами. Но, знаешь, не завидую тем, кто работает на Пескаря. Мой коллега-журналист ездил с ним на один из заводов, металлургия, если не ошибаюсь. А там же расстояния – жуть. Ехал наш Пескарь на люксовом броневике по территории завода, а его обогнал рабочий на тракторе. Знаешь, что он сделал? Уволил его за обгон.

– Не может быть… – ужаснулась Саша.

– О, этого носорога бойся, он мечтает выдать Женьку замуж за Алешку, а тут ты объявилась. Пробовал Роба уломать, в приданое сулил мелочь – пару заводиков, но наш Робик сроду с клячей в постель не ляжет, как и Алешка.

К этому времени вернулся на свое место Алексей, услышав последнюю фразу, наклонился к ней за спиной Саши и шутливо упрекнул:

– Тамилка, ты сплетница из разряда «супер».

– Могу я ко всем своим достоинствам иметь один маленький недостаток? – парировала она, а Саша улыбалась, слушая их перепалку за своей спиной. – Это моя профессия: знать все обо всех.

В общем, день прошел… как-то он прошел. У Саши осталось двоякое чувство, с одной стороны, к ней проявляли внимание и заботу, с другой (превалировало) – ощущение дискомфорта. И это был первый раз, когда по дороге домой оба молчали добрую половину. Саша дремала, то есть делала вид, будто дремлет, у Алексея выдержка оказалась слабее:

– Сердишься?

– Мог бы подготовить меня, – сказала она без обиды в голосе, без упрека, сама фраза говорит о многом, зачем же усиливать смысл?

– Чтоб ты сбежала? Какое у тебя осталось впечатление после корпоратива? Братец мерзавец, папа мешок с деньгами, которому плевать, что сын чуть не стал насильником. И вдруг я объявляю: это и мой папа, а Роб – родной братец. Ты же максималистка! Бескомпромиссная, что не есть хорошо. Короче, сначала я решил познакомить тебя с собой, чтоб ты прочувствовала разницу.

Вот так и обезоруживают. Саша не нашла слов возражений, дуться на него тем более не могла, потому и поддержала диалог:

– Вы с Робом действительно разные, даже непохожи внешне.

– Мы братья по отцу, мамы у нас тоже разные.

– А что с его матерью? Где она?

– Отец выгнал ее, когда Робу исполнился год. Застукал с другим и вышвырнул из дома, а Роберта оставил, потом отсудил. Мама в его жизни появилась почти сразу. Она искала работу, пришла наниматься к папиному отцу, то есть к деду, вакансия должна была освободиться через месяц. Отец попросил ее временно посидеть с Робом, она пришла на временную работу, а осталась навсегда. Потом появился я.

– Я заметила, у тебя с братом отношения натянутые.

– Да. С детства. Понимаешь, мама его всегда жалела больше, у него же не было матери, а она к тому же панически боялась прослыть мачехой. И отец по той же причине баловал сиротку. А я ревновал их обоих, считал, меня не любят. И стремился стать лучше, чтобы видели, какой я молодец. Робик плохо учился – я наоборот, он не занимался спортом – я бегал по секциям, он хамил – мне нравилось слыть воспитанным аристократом, он выпивать начал – я ни грамма. Когда подрос, конечно, понял, что я дурак был, пытался исправить отношения с братом, но у того на меня уже выработалась стойкая аллергия. Нет, внешне все благополучно, но мы с ним остались… скорее в нейтральной зоне. А знаешь, сейчас, несмотря ни на что, я ему благодарен. Мне так хотелось стать идеальным, что когда понял, какая это была детскость и глупость с моей стороны, уже не смог поменять режим. Я так и продолжал грызть науки, работать над собой… это помимо меня происходило. Ему я обязан тем, что сейчас есть.