Лариса Соболева – Желтые розы для актрисы (СИ) (страница 17)

– Кто там еще? – послышался за дверью голос Оленевой.

Фактически получено разрешение, он смело открыл дверь, не опасаясь, что в него полетит некий предмет, однако на всякий случай только голову просунул в гримерку. Анфиса, сидевшая за гримировальным столиком спиной к входной двери, увидела его в зеркало:

– Ты? Ну и чего застрял? Залетай уж. Чем обязана?

То, что она неласково встретила, еще ни о чем не говорит, Оленева только подшофе излишне добра и общительна, а трезвая – вредная. Молодой человек вынул из-за спины руку с букетом хризантем:

– Это вам.

Надо было видеть ее лицо! Во-первых, она не выразила даже дежурного восторга из благодарности, можно подумать, цветы ей дарят каждый день. Во-вторых, на букет Анфиса лишь покосилась через зеркало, в третьих, проговорила насмешливо:

– Охренеть. Что надо? Только без брехни.

– Обижаете. Когда это я вам врал?

– Не врал, так соврешь, – проговорила Анфиса, растирая грим по лицу. – Мальчик, знаешь, сколько жизней я прожила? Не думай, что растаю, увидев букет в руках симпатичного молодого человека. Меня не прельстишь лестью, потому что про жизнь я знаю все. Но за цветы спасибо, садись и по-честному колись, что тебе нужно.

Крутая женщина, подумалось Иннокентию, с подобным характером он не сталкивался, потому озадачился: как с ней контачить? Откровенными в наше время бывают только дураки от рождения, а умные в состоянии обвести слабую женщину вокруг пальца. Но как быть с такой же умной? Для начала он воспользовался приглашением. Гримерка тесная, рассчитана на двух актрис, соседка не занята в спектакле, ее стулом и воспользовался Иннокентий, усевшись немного позади Оленевой, общаться с ней пришлось через зеркало.

– Ну? – произнесла она, не отвлекаясь от грима. – Что там у тебя?

Собственно, ничего нет предосудительного, если он спросит напрямую, каная под простачка:

– Что вы думаете по поводу упавшего софита?

– А почему ко мне… Постой, постой! – Анфиса полностью повернулась к нему с коварной улыбочкой. – Саша, да? Она твоя… м… девушка, да?

– Нет, не моя. Пока. Но она мне нравится. Очень. Саша считает, что фонарь грохнулся случайно…

– А ты так не думаешь? – в удивлении подняла брови Анфиса.

– Я… м… сомневаюсь. Мои сомнения ни на чем не основаны, это так… от беспокойства за Сашу. Ну, правда, сидит себе девушка каждую репетицию в кресле, ждет своего выхода, и вдруг – ба-бах! Фонарь падает прямо на сиденье, где она сидела всего секунду назад. Это как?

Пусть считает его влюбленным без памяти – от него не убудет, а сердце женское должно размякнуть, ведь любовь и все такое для противоположного пола – ведущая линия жизни. Но в Оленеву боги вложили чуточку другую программу, наверное, нечаянно перепутав ее с мужиком, именно поэтому Анфиса была далека от умиления:

– Ты понимаешь, что твои слова звучат… обвинительно?

– В каком смысле? – прикинулся шлангом Иннокентий.

– Ну, получается, ты подозреваешь, что кто-то в труппе подстроил падение софита. – Поскольку он молчал, что само по себе ответ, она продолжила: – Если еще проще, то некто из нашего театра решил уничтожить Боярову… Надеюсь, ты не думаешь, что софитом управляла я?

– Нет, конечно, – сказал Иннокентий, и его нельзя было уличить в неискренности. – Иначе я бы не пришел к вам.

Она снова развернулась к зеркалу лицом, продолжила накладывать грим, между делом рассуждая:

– Понимаешь, на моей памяти подобных падений не было, да и в истории театра вряд ли найдется идентичный случай, если только не землетрясение. Артисты народец паршивенький, но покушаться на чужую жизнь… это розлив голливудских легенд.

– Исключаете актеров? – уточнил он.

– При всей моей нелюбви к братьям по ремеслу, исключаю. Они способны на мелкие подлости в каком угодно количестве, но совершить нечто глобальное, что изменит сразу не только их, но все вокруг них, это равносильно подвигу, правда, со знаком минус. Видишь ли, те, кому есть что терять, дорожат и куском прокисшего пирога, рисковать они не любят, особенно, если риск ничего существенного не даст.

– Старые актеры – согласен, а молодые? Которые даже не учились? Они ведь другие, приоритеты старшего поколения для них – ничто, а гаджеты, точнее, соцсети с игрушками, где мочат в виртуальном мире врагов, натаскивают психологию не уступать ни на йоту, ни в чем! А все, кто хоть немного ломает их планы, подлежат уничтожению, как в локациях. Если что-то пойдет не так, можно пройти квест заново – так им кажется, по-другому мыслить многим уже сложно. Так и стала жестокость нормой. Гнилая отмазка – будто это нарушения в психике, в подобных утверждениях заинтересованы врачи, им же нужно лечить, но отсутствие морали не вылечишь, она воспитывается. К сожалению, это данность.

Оленева перестала рисовать лицо, с интересом рассматривая отражение молодого человека в зеркале. Собственно, люди, с жаром и убеждением доказывающие свою точку зрения, либо пугают, либо раздражают, либо восхищают (таких меньшинство). Темперамент и напор – экзотическое состояние, нормальному человеку вписаться в данный режим некомфортно, но Анфиса сама жонглирует эмоциями на сцене, страстями не шокируешь актрису, ее другое изумило:

– Смотрю на тебя, Иннокентий, и думаю: у нас все монтировщики из социологов и психологов выбились? Нет, правда, какого черта ты здесь делаешь?

– Меня в ваш город привели личные обстоятельства.

– Понятно. Видишь ли, неучей у нас наберется четверть труппы, но должна предупредить: наличие «корочки» не гарантирует, что актер стал профи, зачастую в нашу профессию вступают озлобленные посредственности, трясущие дипломами у каждого носа. И даже эти актеры способны довести – я подчеркиваю – довести (!) человека до гробовой доски, но не уложить его в гроб софитом. Из твоего монолога я поняла, что логику в поступках нынешних молодых людей искать не следует, а все же… давай поищем. Ну, что могла дать смерть Бояровой? У нее здесь одно преимущество: она много играет. Но где? В дырище, выражаясь «светским» языком? А дырища вряд ли вызовет зависть у кого бы то ни было. Хорошо, допустим, кто-то хочет играть ее роли, значит, это женщина. Но у нас не киностудия, где раздают роли, претендующие на мировые шедевры, мы провинциальный театр, потенциальных зрителей около трехсот тысяч, а не миллиарды.

– Вы хотите сказать…

– Цель не оправдывает средства, – заключила Анфиса. – Да и софит весит слишком много для женских ручек, чтобы его сбросить. А теперь иди, иначе я не успею дорисовать второй глаз.

– Угу, – ставя на место стул, кивнул Иннокентий. – Спасибо.

Когда он вышел, Анфиса кинула в коробку с гримом растушевку, которой именно рисуют характерные черты на лице, и задумалась, подперев переплетенными пальцами рук подбородок. Раздался второй звонок, однако времени у Оленевой хватит, нарисовать четыре глаза, ведь первая картина – французский двор, поэтому она взяла смартфон и позвонила. Он не брал трубку.

– Возьми трубку, черт тебя… Алло? Гена, это я… Стоп, не ори, мне нужно тебе сказать кое-что… Да, срочно! Так вот, не одни вы с Яном догадались, что софит упал не случайно и что кто-то в нашем серпентарии не любит Боярову. Очень не любит, до смерти.

Отделившись от стены, подслушивающий Иннокентий на цыпочках отошел от гримерки Оленевой и поспешил на сцену. Саша уже стояла за кулисами в облачении королевы, подойдя к ней, он пошутил:

– В кресло больше не рискуешь садиться?

– Пф! – фыркнула она. – А ты бы сел туда? Только не рисуйся, не люблю понты. У меня ощущение, будто я в стане врагов.

– В сущности, так и есть. Слушай… – Иннокентий подался к ней и зашептал на ухо: – Я тут прозондировал почву у некоторых, индивиды из разных вражеских станов считают, что артисты на диверсию против тебя не способны.

– А кто? – тоном возражения спросила Саша. – Костюмеры? Может, монтировщики? Или уборщицы? Им смысла нет.

– Но если следовать твоей логике, – подчеркнул он слово «твоей», – тогда это артистка, которая хочет играть твои роли. Не мелковато? Для данного учреждения?

– У каждого свой масштаб, – парировала Саша. – И потом, почему обязательно женщина? Почему не мужчина? Может, он помогает своей симпатии убирать соперниц.

– Не буду спорить, потому что одна вещь бесспорна: в театре есть человек, который хочет тебя извести. Первую попытку он осуществил.

– Думаешь, еще осуществит… попытку?

– Уверен. Зачем тогда присылает цветочки с похоронным смыслом?

– И кто-то наблюдал за мной в саду ночью, – согласилась она.

– И сбросил софит прямо на голову, но тебе повезло.

Что тут скажешь? Только – караул! Но лучше про себя, чтобы не дать повода злоумышленнику стать вдвойне осторожней, в этом случае обнаружить его будет сложней. Разумный человек посоветовал бы бросить все и бежать куда подальше, спасаясь, да разве это выход? Удар будет нанесен по всем направлениям: театр останется без репертуара, главреж не заслужил кучу неразрешимых проблем, и Саша об этом подумала в первую очередь; она лишится работы – единственной отрады, в другом месте вряд ли повезет играть такие же роскошные роли. И последнее: а убежит ли она? Мотивировка неизвестна, Саша с Иноком только строят предположения, вдруг все не так, как представляется им обоим? Вдруг этот человек найдет ее даже на Северном полюсе среди льдов? Так какой смысл бежать? Но остаться – это каждую минуту, каждую секунду ждать удара.