Лариса Романовская – Сиблинги (страница 45)

– Была команда – собираться. Юра, что стоим, кого ждём?

Юра спросил:

– Вы не передумаете?

Вениамин Аркадьевич посмотрел на Юру этим своим дико-учительским взглядом, типа «да пока я вам объяснял, я сам уже всё понял».

– Нет, не передумаю. У меня выхода нет.

И стало ясно, что Лотман всегда будет собой. В любом месте и времени. Педагогом, ёлки. В ответе за тех, кого научил.

Веник сказал, что два раза ту же дверь использовать не стоит. Сиблинги носились по квартире, проверяли остальные – в шкафу, в комнатах, даже на балконе. Везде, за любым порогом появлялась родная чернота. Макс сидел за столом, обхватив налитую до краёв кружку. Припадал к краю губами – видимо, не было сил нормально поднять. И глотать тоже сил не было.

Вениамин Аркадьевич поглядывал на сиблингов нетерпеливо, как на незваных гостей, которые припёрлись навестить больного одноклассника и теперь никак не хотят уходить. Юра словил настрой, сказал, что всё, они готовы, вещи собраны, жилеты исправны, можно хоть сейчас обратно.

Веник кивнул:

– Угу, давайте, – и глянул на экран своего монитора. Совсем откровенно намекал, что им пора выметаться.

Ира изумилась:

– А что, прощаться не будем?

Веник пожал плечами:

– Прощаться – это навсегда. А мы ещё увидимся. Мы с Павлом договорились, он вас иногда сюда закидывать будет, на экскурсии.

15

Значит, с Женькой увидимся, подумал Макс. И сам поразился, какой счастливой была эта мысль.

Голова кружилась от внеплановой переброски, от нервяка. И от разговора с Сашкой и Серым – почему-то казалось, что они Максу вдвоём мозг компостировали. Потом вспомнилось, что был только один Сашка… Но у Макса реально двоилось в глазах. Хотелось лечь. И было страшно заснуть: вдруг окажется, что он снова там…

Мысль в голове тянулась медленно… Макс вообще всё делал сейчас очень медленно. Слова подбирал, говорил, глотал. Юрка, близнецы и Ира с ним попрощались – из коридора, не глядя. Он не успел ответить – они уже исчезли, вылетели… На планетку, туда, где Максу теперь появляться запрещено.

В институт ему нельзя, жить самостоятельно он не может…

И стало понятно, что его теперь Веник Банный будет контролировать. Не система, не институт, а конкретный Лотман. И чёрт его знает, какие у Вениамина Аркадьевича виды на Макса. Обучать его станет или просто пасти, чтобы Макс дел не натворил…

С такими знаниями, как у Веника, в любой реальности можно хоть в политики идти, хоть в ясновидящие. Тем более, если у него Макс теперь – хоть и дохлый, но неубиваемый. На пару с ним Веник мог бы, наверное, делать вообще всё. Понять бы ещё, чего он хочет. Макс попробует подстроиться, главное, чтобы была работа. Чтоб был смысл.

– А мне теперь чего делать?

– Выспишься и всё расскажешь. Как у тебя было и что. И зачем ты несовершеннолетнему исполнителю табельное дал на вылет.

– Объяснительную, что ли?

– Пока в устной форме.

– А потом?

– Поживём – увидим… Может, в универ поступишь, мозгами думать научишься…

Макс помолчал, привыкая к глаголу «поживём». Глотнул из кружки горячее. Не очень даже понятно, кофе или чай. Сладко, тепло. И спросил:

– Вениамин Аркадьевич… А как там… Женька?

16

Они вытряхнулись в аварийный шлюз на первом этаже. Сразу заорала аварийная сирена. Началась всеобщая суета, как в школьном дворе первого сентября. Людочка ревела от радости, её все успокаивали. Кот извертелся весь под ногами! И стало понятно, как же их тут ждали.

Сашка и Серый говорили хором. Нормально говорили. Некрасов у них спросил:

– А у вас кто теперь кто?

Все не поняли. Гошка сказал:

– Ты не заикаешься! – и посмотрел на Сашку, а потом на Серёгу.

Серый перестал рвать слова на клочья. Видимо, когда держал связь с Сашкой. Был с ним одним целым.

– Ну, может, потом снова стану…

А Сашка промолчал. Он любит молчать.

Ира полезла в рюкзак за куклой. А там нашлась коробка с сахарной ватой. Вата почти месяц в рюкзаке валялась, но с ней всё нормально было. И никак не могли вспомнить, что их на этой вате переклинило, зачем её столько. Потом смеялись.

Отходняк от вылета у всех разный. Юра бродил по дому. Он бы и наружу вышел, проверил: как там планетка, цела ли? Но над макушками сосен сейчас летали Сашка и Серый, резали высоту лучами фонарей, тоже сбрасывали нервяк. К ним не стоило соваться. И Юра шёл дальше.

Он сейчас реально вернулся домой. Ощущения те же. Ходишь, вспоминаешь, что на каком месте стоит, с каким звуком вода бежит из крана, с каким – сосны в стекло стучат. И, как в детстве, без Юры дом слегка изменился.

Все почему-то перестали сидеть по вечерам в верхней комнате. Зависали теперь в мастерской: там дверь больше не закрывали, по галерее шёл звук Максовой гитары. На ней, оказывается, немножко мог Женька Никифоров. Только он не пел, просто струны перебирал… И там вообще никто не пел, даже Ирка.

Сиблинги молча следили, как песок кружит за стеклом часов. Тех самых, в которых как будто бы Время пересыпалось. Ну, это вроде метафора, а верить всё равно хочется.

Юра не знал, что сказать. Ну не «соскучился» же? У них не принято. Спросил, как дела. Беляев ответил, что скоро новых сиблингов подгонят, Палычу грант-то утвердили, оказывается, сразу после Витькиного ЧП. Скоро движняк начнётся.

У Юры спросили, что с ними вообще было. И он попробовал объяснить. Не рассказать, а так… в двух словах. Про то, как пожар предупредили, как Макса вынимали. Начал про Веника рассказывать и сообразил наконец, почему тот свалил из активной части проекта. И обалдел: как же ловко Веник их развёл на спасение Макса! Хотя они думали, что это они его. Во дураки! Но вслух Юра рассказал про другое – про карусель, на которой нет ни одной лошади.

Песок шуршал внутри колб, то нормально ссыпался, то обратно вверх летел. Время шло то вспять, то кругами.

Юрка сидел на диване, между Людочкой и Некрасовым. У Людочки на коленях урчал кот Беляк – он за это время тоже изменился. Стал совсем шарообразным. Раскормили его! Но Людочка обиделась и сказала, что это мех у котика.

Юра смотрел, как Витька в блокноте набросок делает. Он Дольку рисовал, а она знала и улыбалась.

Гошка дотянул до себя край пледа и стал на нём съезжать с дивана на пол. Долька прикрикнула как можно строже:

– Да прекрати ты, Гош! Давно не травмировался?

Людочка быстро спросила:

– Доль, а можно я завтра всё сама сделаю? Ты только мне ничего не подсказывай, хорошо?

– Не «хорошо», а по инструкции. Ты ведущая-то, не я. Сама будешь решать, – и объяснила, специально для Юры: – У нас с Людочкой вылет, первый парный.

– Возвращаешься, значит?

Вместо Дольки ответил Витька:

– Пора уже, время настало.

Он смотрел в свой блокнот, штриховал громко, сильно – казалось, что с этим звуком песок пересыпается. А Долька улыбалась.

Женька поставил Максову гитару на пол, упёрся подбородком в гриф и смотрел на песок. Женька был сейчас очень серьёзный. Ира придвинулась к нему и заговорила негромко, чётко:

– Я просто обязана тебе это объяснить… Жень, тебе надо быть поувереннее в себе. Ты так легко на насмешки ведёшься, потому что сам в себе сомневаешься. Принимаешь дразнилку за правду, и тебе поэтому обидно. Надо просто знать, что ты лучший. Реально лучший. Потому что никто, кроме тебя, не может быть тобой. В любой версии. Ясно?

Женька слушал не перебивая. Потом спросил – не у неё, у Юры:

– А как там Макс? С ним точно всё в порядке?

17

Двери лифта разъехались – мягко, с механическим звоном. Не то что институтские. Женька глянул на Беляева, потом первым шагнул на площадку. Как ведущий на вылете. Огляделся. Адрес отпечатался в голове намертво: код домофона, номер квартиры…

Вот она, квартира. Обычная чёрная дверь с металлическим номерком и белым квадратиком звонка. Нажимать на квадратик – страшно. Женька не помнил, когда он последний раз приходил к кому-нибудь в гости. И приходил ли вообще. Если не к родственникам или к родительским знакомым, а сам по себе. К другу.

– Сто пятнадцатая, налево, – подсказал Беляев.