Лариса Романовская – Сиблинги (страница 30)

– Валите оба, в темпе, в темпе!

14

Макс пытался что-то объяснить, показывая на избитого хмыря. Тот хрипло дышал. Но Витька почти не слушал, ему было важно, чтоб Женька и Макс поскорее закончили вылет. Пусть уже валят в сортир этот, ну? Женька встал, пошатываясь, упёрся ладонью Максу в плечо… Чёрт, он сейчас ползти будет, как отравленный таракан. Витька яростно уставился в спины сиблингов. Мысленно ускорял их отход. Ну же, ну…

Поплыла толпа от очередной электрички, Макс исчез из поля зрения, Женька доволокся до двери, открыл. И не прыгнул, а почти упал, но всё, молодец, получилось. Тут мимо Витьки прошагали мужики с клетчатыми «челночными» баулами, Макс на секунду мелькнул в толпе. Потом пропал с концами. Но за Макса беспокоиться не стоит, он спец по вылетам, сам сообразит. Теперь недобитого этого, как его, Бажова…

Витька наклонился над скрюченным телом. Блин, это чем его Макс? Ножом, что ли?

И тут тётка с оранжевыми ногтями со всей любезностью заорала прямо Витьке в ухо:

– Да это наркоман какой-то, чего вы его трогаете, молодой человек, давайте я милицию вызову!

Спохватилась.

– Ну, давайте, вызывайте.

Витьке было почти без разницы, он же мог в любой момент в любую дверь… Вгляделся в хмыря, механически запомнил позу. Оп-па! А хмырь-то уже не дышит.

А это что? А это нож в кровище. Это нож Макса. Выкидушка с тонким лезвием. Та самая, которой Макс на днях Витькины карандаши точил. Улика. Орудие преступления.

Витька сам не понял, как это произошло. Нож валялся в бурой слякоти. Витька подумал, что надо отпечатки стереть. Протянул руку, взялся за рукоять. Пальцы дрожали адово, будто от холода. Витька вёл ими по рукоятке. И не понимал, почему она всё ещё бурая. Но это не кровь – ржавчина. Нож истлевал у Витьки в руках. Старился. Как яблоко или газета. Только там был учебный материал, а здесь вещдок. Тоже был. Всё уже… У Витьки в руке вместо оружия – ржавая пыль.

Пальцы как будто в крови. Но это не кровь.

Загудела милицейская машина. Кто-то истошно орал в матюгальник. Пора возвращаться. Женька и Макс, наверное, давно уже дома. Что произошло-то здесь у них? Зачем Макс этого… ножом? Не было же инструкции убивать.

15

Гошка переселился жить в Женькину комнату. В тот самый день, когда тот вернулся из вылета. Один, без Макса.

Сначала никто не паниковал. Только беспокоились, что Женька после переброски опять зелёный. Женька выпал из аварийного люка и сказал, что Макс велел ему прыгать, а сам задержался, потому что выронил ножик, но скоро будет. Потом прилетел Витька – он был уверен, что Макс уже здесь. Потом стало понятно, что произошло ЧП. Приехал Веник, врубил хронометр, позвал Беляева. А Женьку не трогал…

Женька сейчас, как в свой первый день, лежал неподвижно, смотрел в потолок, иногда засыпал. И опять во сне разговаривал. Опять про нож, про Макса, про пуделя.

А потом Женька просыпался и говорил, что всё уже окей, он в норме, и не болит ничего больше. Но смотреть на него всё равно было страшно. К тому же, волосы у него отросли, прям заметно было.

Витька объяснял, что это, наверное, из-за ускорения, когда они ушиб лечили… Женьку на вылете в живот ударили, очень сильно. А Витька теперь умел, оказывается, так делать, чтобы боль проходила быстрее обычного. И боль, и время – потому что Женька как бы старше стал ведь. Не очень сильно, на пару месяцев, но на обычных вылетах так не бывает… Потом Женька задремал и стал опять кричать во сне.

Гошка тогда опять притащил ему на ночь кота. Ни о чём не спрашивал, просто сидел рядом. Мы с товарищем котом…

…и сам опять заснул. А утром Долька сказала, что, мол, давай ты уже переселяйся. И Женька не возражал. И даже кот не возражал и на Женьке спал целый день, лечил урчанием.

А Веник грозился всем устроить утро стрелецкой казни в сосновом бору, что бы ни значили эти слова.

16

Солнце садилось за соснами. Витька и Долька шли по взлётно-посадочной полосе. Сперва от дома до края, потом наоборот. Потом опять. Когда солнце било им в спины, тени были очень длинные. Казалось, что они убегают вперёд, обгоняя друг друга. Такой красивый закат был и неделю назад, и позавчера. И раньше, когда на планетке был Макс.

Витька спросил:

– Ты по Максу скучаешь?

– Дурак, что ли?

– Ну… Вы столько времени тут были вместе. Вас же первых сюда взяли.

– Я и говорю – дурак.

Витька жалел, что вырос не постепенно, как люди, а скачком. Хоп! – и на пять лет старше. Наверное, тогда бы не пришлось о многих вещах узнавать тоже скачками. А про некоторые он до сих пор не знает ни фига. Все знают, а он нет. Например, о том, что сейчас сказать.

Но Долька заговорила сама.

– Я всё думаю… А может, Максу там сейчас лучше, чем здесь было? Он же просто жить хотел. Обычной жизнью. Не как герой-спасатель, а просто по-людски… Если ему там хорошо, так может…

Витька не понял.

– А чего он тогда к себе назад не запросился? Воспоминания стёрли – и всё, живи сколько отмерено.

– А ты не знаешь, что ли? У Палыча сперва такая теория была… Он думал сюда брать не вундеркиндов-неудачников, а тех, кто не дожил… типа оборванных на взлёте. Но он почти сразу понял, что это не работает, нерастраченный ресурс не сохраняется. Мы с Максом оба до шестнадцати дожили, и всё. Только Макса убили, а я – суициднутая.

– Какая?!. Что?..

Долька смотрела мимо Витьки – на сосны, на клочки розовых облаков. И не видела их. Взгляд был очень знакомый и страшный. Витька вспомнил: это его собственный взгляд, из хроники. У него взрослого такое лицо было. Когда мама умерла, до похорон и после. И чужие слова ему не могли помочь, от них ничего не менялось. Мамину смерть невозможно было исправить. Но, наверное, если бы взрослому Витьке кто-то сказал или объяснил…

За его спиной на дорожку упала сосновая шишка. Обгрызенная. В ветвях мелькали белки, крупная серая карабкалась по стволу. Долька шевельнулась, повернула голову:

– Бельчатник. Я всегда говорила, что у нас на дереве бельчатник, а мы тут как белки. Тоже скачем. А Макс говорил: нет, это скворечник. Мы сюда прилетаем.

Про Долькину жизнь Витька не спрашивал никогда. Даже не задумывался. Долька – она и есть Долька. По хозяйству мотается, готовит… Наверное, у неё в жизни ничего не получилось тоже из-за хозяйства. Вышла замуж, родила, всякие супы-пелёнки и никакого творчества. У взрослого Витьки в художественном училище были такие однокурсницы. Сперва считались перспективными, а потом из них ничего не вышло. Не из-за алкоголя, а потому что дом и дети. Он думал, Долька тоже истратила жизнь впустую… А она, оказывается, покончила с собой.

– Это как? Почему?

Долька села на траву. Подняла с земли обгрызенную шишку. Начала отламывать те чешуйки, которые едва болтались.

– Да никак. Я с детства у бабушки жила, у папиной мамы. Папа погиб, попал под машину, маме надо было снова замуж выходить… – Долька на секунду изменила голос, сказала противным, клоунским: – Устраивать личную жизнь…

Дальше она говорила нормально. Сухо, быстро. Наверное, когда сам Витька про смерть себя-взрослого рассказывал, у него голос был похожим. Напряжённым, но живым.

– В общем, я жила у бабушки Тани, пока мне четырнадцать не исполнилось. А потом она умерла, меня мама с отчимом к себе забрали. Только он мне не отчим. Он же не хотел, чтобы я с ними жила, понимаешь? Он вообще детей не хотел. А тут я. Мама говорила… – Долька опять передразнила: – «Лора, потерпи, поступишь в институт, будешь жить отдельно».

– Почему Лора?

– Долорес же. Так тоже сокращают. Мне не нравится.

– А ты не поступила?

Витьке стало страшно. Хотя сейчас-то чего? Всё в прошлом. Он не заметил, когда сел рядом с Долькой. Близко, но не очень. Как будто боялся до неё дотронуться. Как до покойницы.

– Я не успела, не дожила… – ответила она.

Витька не выдержал. Положил ладонь Дольке на колено. На плечо – это как-то лично было бы. А коленки – вот они, перед глазами. Одинаковые штанины форменных комбезов.

– То, что у меня дома было, не самое страшное, я потом на вылетах насмотрелась. Но тогда казалось, что хуже быть не может. Другой район, другая школа, родители, которым ты мешаешь… У них всё время ссоры из-за тебя. Понимаешь?

– Конечно, – кивнул Витька, у которого такого никогда не было.

Голос у Дольки стал человеческий, с интонациями. Будто до этого был чёрно-белым, а теперь – цветным. Хотя это были бы жуткие цвета, вроде жёлтого, чёрного и фиолетового. То, чем рисуют истерику.

– Я бы это всё перетерпела, это же не навсегда, а на два года. Если бы баба Таня была жива. А так… Меня ведь никто, кроме неё, не любил по-настоящему. Ну, мне тогда так казалось. Я всё время с какими-то пацанами путалась, они мне говорили, что меня любят, и мне этого было достаточно. Из дома вечером уходила, мы там сидели в одном подъезде, на семнадцатом этаже. Зимой на лестнице, летом на общем балконе. Мне кто-нибудь говорил, что он меня любит, и всё… Я сразу ему верила. Курить начала…

Она отбросила шишку.

– Ты курила, когда тебе плохо было, а при бабушке, наверное, нет?

Может, это он зря сказал? Или наоборот, по инструкции? Их учили на матчасти, Веник объяснял про основы переговоров, как можно объект убедить. Видимо, рефлекс сработал. Долька, кажется, заметила. Даже улыбнулась:

– Ага, баба Таня с ума бы сошла от такого. Витя, знаешь, она, когда старенькая была, ходила с палочкой. Я однажды проснулась в каникулы, летом. Очень рано, солнце в глаза, а бабы Тани дома нет. Я на балкон вышла – у нас там тоже высоко – и смотрю, она через двор идёт в магазин. Нажимает на палочку, шаг проходит. Опять нажимает. И я подумала: «Моя баба Таня вращает Землю». Землю с большой буквы, всю планету. И поэтому я на вылетах про неё помнила. Потому что мы тоже… здесь тоже…