Лариса Петровичева – Я знаю, как тебя вылечить (страница 32)
В аппарате что-то захрустело. Одна из хрустальных линз дала трещину. Кайл вздрогнул всем телом, как от удара током. Его глаза широко открылись, уставились в потолок, и в них на мгновение вспыхнуло что-то – осознание? Ужас? Жалость? – и тут же погасло, уступив место пустой решимости.
– Игнорировать помехи, – прохрипел он. – Продолжать. Финальная стадия. Передача ядра.
Щупальца аппарата сомкнулись вокруг яркого сияния и начали тянуть, медленно и неумолимо. Я видела, как сияние теряло связь с каркасом энергетического поля. Как оно начинало отделяться, превращаясь в светящуюся, переливающуюся всеми цветами радуги сферу – сгусток всего, что чувствовал доктор Кайл Дормер.
И по мере того как сфера отделялась, его собственное энергетическое поле менялось. Оно не гасло, а постепенно становилось ровным, монохромным, стабильным. Совершенным. И абсолютно пустым. Как чистая, стерильная лаборатория после уборки.
В нем не оставалось ни тепла, ни холода.
Только порядок. Только функция.
Я смотрела, и мое сердце разрывалось. Человек, которого я любила, умирал на моих глазах, отдавая за меня жизнь.
А я не знала, как буду жить дальше, приняв эту жертву.
Сфера, полностью отделенная, повисла в воздухе над грудью Кайла, соединенная с аппаратом лишь тончайшей светящейся нитью. Аппарат гудел, перенаправляя невероятную энергию этого сердца.
– Теперь… реципиент, – слабо, но четко произнес Кайл. – Работаем.
Щупальца аппарата развернулись и неторопливо потянулись ко мне.
Светящаяся сфера коснулась моей груди и влилась внутрь.
Это было не больно. Всепоглощающая волна тепла, нежности, ярости, грусти, надежды, отчаяния и любви – всего, что составляло доктора Дормера, хлынула в меня. Она заполнила каждую трещинку в моем хрупком поле и залатала все прорехи и разрывы. Она сплела вокруг моей души прочнейшую живую дышащую сеть.
Я почувствовала, как мое внутреннее напряжение и вечный страх медленно и неотвратимо уходят – как будто мне впервые в жизни дали по-настоящему вдохнуть полной грудью.
Я стала цельной. Непроницаемой. Совершенной.
И абсолютно несчастной.
Я смотрела на Кайла. Он лежал на столе, его глаза были закрыты, и все в нем сейчас изменилось. Жизнь ушла, душа улетела, и ничего не осталось.
Я не знала, как могу смотреть на него и не кричать от горя.
– Стабилизация поля полная, – произнесла медсестра, пристально глядя на свои приборы. – Интеграция на уровне 99,8%. Остаточные колебания в пределах нормы. Операция прошла успешно. Доктор Дормер больше не с нами.
Глава 22
Я проснулась от тишины. Внутреннего гула, того вечного фонового шума тревоги, что жил во мне с момента первого приступа в зале суда, больше не было. Я лежала, прислушиваясь к себе, как к незнакомому инструменту, и слышала только ровный глубокий покой.
Пространство внутри было цельным, прочным, как хорошо укрепленная крепость. Ни единой трещины, через которую могла бы просочиться чужая боль. Ни малейшей дрожи в энергетических границах.
Я была исцелена. Совершенно. Полностью.
И от этой мысли по телу разлилась ледяная мертвая пустота.
Я села на кровати. Комната была прежней. Паутина в углу все так же висела, но паук, мой старый товарищ, исчез, словно ушел, почуяв, что здесь больше нечего ловить. Утренний свет, серый и равнодушный, лился из окна.
Я встала и подошла к зеркалу. Отражение было знакомым и чужим одновременно. То же лицо, те же глаза, но в них не было того лихорадочного блеска и вечной настороженности. Они были спокойными и глубокими. Пустыми? Нет, не пустыми. В них стояла тяжесть знания, которое нельзя было ни с кем разделить.
Как я могу жить, когда Кайла больше нет? Как я смею?
Я машинально надела одно из своих платьев – простое, темно-синее – потом вышла из комнаты и пошла по коридору. Медсестры смотрели на меня по-другому – не с опаской или профессиональным интересом, а с почтительным отстранением. Я прошла мимо них, мимо двери кабинета Кайла – она была закрыта, мимо операционной, в которой вчера шла работа – дверь распахнута настежь, внутри старательно намывали полы, готовясь к приему новых пациентов.
Я шла, не видя ничего, кроме узора на кафельном полу.
Свежий воздух ударил в лицо – холодный, влажный, наполненный запахами Лондона: угольная пыль, конский навоз, дым, жизнь, и только тогда я поняла, что покинула больницу и вышла на улицу.
Я сделала глубокий вдох и ничего не почувствовала. Ни всплеска паники, ни гула в ушах, никакого предвестия коллапса – мои легкие просто наполнились воздухом, только и всего.
Можно жить и дышать, только вот Кайла больше нет. Пусть это выглядит, как малодушие, но я не собиралась идти на похороны. Пока я не видела гроба и человека в нем, можно было наивно верить, что Кайл жив – просто уехал куда-то далеко, но обязательно вернется.
Я шла без цели. Ноги сами несли меня по знакомым и незнакомым улицам. Я прошла мимо здания суда Олд-Бейли, где все началось – остановилась и посмотрела на его готические шпили. Ничего, ни страха, ни боли, только холодная, аналитическая мысль: вот место, где я чуть не умерла, и где мой отец одержал свою последнюю для меня победу.
Я дошла до Гайд-парка и села на первую же свободную скамейку с видом на Серпентин. Вокруг прогуливались няни с колясками, важно вышагивали джентльмены, смеялись влюбленные парочки. Мир жил своей обычной, шумной и яркой жизнью. Жизнью, которая теперь была для меня открыта. Я могла ходить куда угодно, чувствовать что угодно.
Любить… Нет. Вот этого я точно не могла. Потому что тот единственный человек, который смог разбудить во мне любовь, принес себя в жертву ради моей жизни и свободы.
И тогда слезы хлынули сами – просто текли по моему лицу беззвучно, ровными горячими потоками. Я оплакивала доктора Кайла Дормера, его редкие улыбки, воспоминание о его руке на моей щеке, о голосе, который мог быть таким ледяным и таким теплым одновременно. О его решении, которое он принял за нас обоих. О его высшей любви, которая хотела спасти меня и разрушила окончательно.
Я сидела и плакала, и прохожие, наверное, думали, что это просто капризная барышня с разбитым сердцем. Они и не подозревали, что мое сердце было теперь самым целым и защищенным органом во всем Лондоне, и что в то же время оно разбито на куски, которые уже никогда не сойдутся.
Что мне теперь делать? Вернуться к отцу? Стать образцовой дочерью, выйти замуж за какого-нибудь Малькольма, родить детей и до конца дней носить в себе эту черную тихую благодарность и это невыносимое чувство вины? Жить жизнью, которую доктор Кайл Дормер купил для меня такой страшной ценой?
Нет. Этого я точно не могла. Если бы я так поступила, тогда все было бы напрасно.
Я вытерла слезы старым носовым платком и встала. Ноги было подкосились, но новая стабильная энергетика внутри не давала мне упасть. Я посмотрела на воду, серое небо, на этот огромный страшный и прекрасный город.
Хороший человек отдал за меня свою душу и жизнь. Просто взял и не раздумывая отдал самого себя – и сделал это не для того, чтобы я заперлась в золотой клетке светской жизни. Кайл верил, что я смогу помочь другим, что я выучусь и возьму на себя его дело.
Он видел во мне не просто пациентку, не просто ассистентку, но свою преемницу.
И я продолжу наше общее дело для того, чтобы забыть о своей боли, а как раз для того, чтобы помнить о ней.
Чтобы каждый спасенный мною пациент стал памятником доктору Кайлу Дормеру, человеку, который ушел, но останется со мной навсегда.
Ведь именно для этого даны человеку и любовь, и память.
Я повернулась и твердым шагом пошла обратно. Теперь больница Святой Варвары стала для меня и домом, и храмом.
И я собиралась служить там верно и долго.
Глава 22.1
Когда я вошла в знакомые зеленые коридоры, то увидела, что там царила непривычная суета. Мимо меня на бегу промчались два санитара с пустыми носилками. Из операционного блока доносились приглушенные, но напряженные голоса.
– Срочно в третью операционную! Поступление! – крикнула медсестра, мелькнув в конце коридора с подносом, заставленным не обычными инструментами.
Мое тело отреагировало раньше мысли, и ноги сами понесли меня за медсестрой. Я влетела в операционную как раз в тот момент, когда туда вкатывали каталку с новым пациентом. Мужчина средних лет, лицо его было искажено гримасой не столько боли, сколько ужаса. Его руки были привязаны к поручням, потому что они плавились!
Кожа и плоть выглядели нормально, но от них исходил яркий ослепляющий жар, и вокруг кистей колебалось марево, будто от раскаленного металла. “Огненная кость”, – мелькнул в голове диагноз, о котором рассказывал Кайл во время наших занятий. Редкая форма психосоматического ожога от невыраженного пожирающего изнутри стыда.
Санитары перекладывали его на стол. В операционной никого, кроме медсестры, не было.
А хирург… хирургом теперь была я. И должна была работать за двоих.
Что ж. Справлюсь. Кайл будет гордиться мной.
– Медлить нельзя, – бросила медсестра, не отрываясь от подготовки аппаратуры. – Там уже локтевые суставы затронуты, если доползет до плечей, можно сразу отправлять в морг.