Лариса Петровичева – На границе чумы (страница 36)
Словно в подтверждение его слов, рождественские гимны сменились разухабистыми куплетами с нецензурщиной. Некоторые гости радостно пустились в пляс.
– И что ты предлагаешь мне делать? – горько произнес Шани уже на аальхарнском. Видимо, ему надоело, что Коваш сидит и таращит на них глаза, не понимая ни слова из сказанного и тревожась из-за этого еще больше. – Работы у меня нет. Даже от преподавания отстранили. В монастырь уйти не могу. Разбойным промыслом брезгую, да и не вижу в нем смысла, при моем-то состоянии. К наукам и искусствам не имею склонности. Все.
– Может быть, пора отправляться домой? – предположил Андрей и протянул Шани пластинку передатчика.
Коваш еще сильнее выпучил глаза на диковинный предмет, а Шани нахмурился, но произнес совершенно спокойно:
– Значит, в болоте ты его не утопил…
– Не утопил, – подтвердил Андрей.
Шани взял пластинку, повертел в пальцах.
– Знаешь, кто был твой особист? – спросил он, и сам не заметил, что снова перешел на русский: – Я так полагаю, это Максим Сергеевич Торнвальд, мой батюшка. Белесый, невзрачный… Незадолго до второй женитьбы он как раз начал сотрудничать с Федеральной службой безопасности Гармонии. А от меня он отказался… точно так же, как и твои чада и домочадцы – от тебя. Тогда зачем ему все это затевать?
– Не знаю, – пожал плечами Андрей. – Может быть, он раскаялся и жалеет о своем отречении. Дея закрыта для земных полетов, десант сюда высадить нельзя, так что этот передатчик – единственный способ извлечь тебя отсюда.
– Думал бы он раньше… Я всю сознательную жизнь прожил здесь. Что мне делать в Гармонии? Ни я к ней не приспособлюсь, ни она ко мне, – Шани взял с лавки драбжу и снова принялся пощипывать струны: звуки у него выходили печальными и тихими. – Поэтому кину я лучше эту дрянь в печку – на тебя, Андрей Петрович, в этом вопросе положиться нельзя. И будем считать, что жизнь удалась, причем у нас обоих.
В это время в таверну стремительным шагом вошла пышнотелая и немолодая, но очень ухоженная дама с хитрым острым личиком, высоко взбитой прической, с фальшивыми жемчугами и кокетливой мушкой на правой щеке. Скользнув быстрым взглядом по заведению, дама подхватила пышные юбки дорогого платья и поспешила к столу Шани. Бархатная сумочка на запястье хлопала по ее широкому бедру. Андрей заметил, что Коваш при виде дамы сурово поджал губы и нервно застучал пальцами по столешнице.
– Мой господин Андрей, Ваша бдительность, добрый вечер, – дама склонилась пред Андреем в глубоком реверансе, а затем просочилась за стол и присела рядом с Шани. – Во-первых, как и заказывали: из Амье, нынешнего года, отличное качество, – из сумочки был извлечен небольшой деревянный ларчик с золотым листком на крышке, Шани отвлекся от своей драбжи и приоткрыл крышку – в душном воздухе таверны опьяняюще повеяло приторно-сладким травяным запахом.
– Наркотики, – обреченно произнес Андрей.
Шани безучастно кивнул и полез в карман – несколько золотых кругляшков перекочевали в сумочку.
– Благодарю, ваша бдительность, – сказала дама. – Только не смешивайте со спиртным, в чистом виде лучше усваивается. Если с вином, то утром будет сильно голова болеть.
– Я в курсе, – сказал Шани. – Что еще?
– Яравна, сука ты старая, – не вытерпел Коваш. – Да я ж тебе все зубы твои гнилые пересчитаю, шалава! Что ты привязалась-то к нему, что не уймешься никак?
Яравна окинула его презрительным взглядом.
– Вот только урода спросить забыли, – язвительно и спокойно проронила она, скрестив руки на груди: когда такой жест делали мужчины, то это значило, что назревает драка. – В няньки записался? Ну так и сиди себе, не лезь.
– Я так полезу, что завтра тебя на дыбе растяну, – пригрозил Коваш.
Лицо Яравны скривилось в брезгливой гримасе.
– Ты никто, мусор и сброд, и место твое возле сброда, а я благородная дама и фрейлина государыни, – гордо сказала она. – Ты при мне стоять должен, а не зад на лавке отсиживать, – Коваш хищно оскалился, а Яравна отвернулась от него, взяла Шани под руку и заговорила: – Во-вторых, ваша бдительность, нашла прекрасную девушку. Молоденькая, очень хороша собой и в перспективе расцветет в потрясающую красавицу. Пусть русоволосая, но зато голубоглазая, стройная, весьма достойного воспитания, хоть и из мещан. Говорит, кстати, что знакома с вами, хоть и мельком.
– Вот как, – безразлично проронил Шани.
Коваш с мольбой уставился на Андрея: ну сделай же что-нибудь!
– Показать ее, ваша бдительность? – продолжала Яравна. – Она ждет.
Шани так же безразлично кивнул, и сводня выскользнула из-за стола и кинулась из таверны: живой товар ждал ее на улице.
– Ваша бдительность, не надо, – умоляюще проговорил Коваш. – Пойдемте домой. И праздник сегодня большой… грех это.
Шани взял драбжу и наиграл первые аккорды знаменитого в Аальхарне уголовного романса «Ходил я, мальчик, да по краю…». Андрей подумал, что все, что они могли бы сказать и сделать, будет бесполезно – то, что случилось с Шани, еще слишком свежо и живо.
– Я уже раскаиваюсь, – серьезно сказал Шани. – Заступник простит, и ты меня прости.
– Хотя бы траву эту окаянную отдайте, – взмолился Коваш. Шани послушно протянул ему полученную от Яравны коробочку, и заплечных дел мастер произнес: – В печку ее кину.
– Грустно мне тебя таким видеть, – сокрушенно произнес Андрей. – Очень грустно…
Он хотел было добавить, что все еще наладится, – сказать, словом, те привычные и банальные вещи, которые все говорят в таких случаях и которые никому и никогда не приносят облегчения – просто потому, что не доходят до сердца, до внутренней, потаенной сути, но тут появилась Яравна с девушкой. Невысокого роста, худенькая, совсем еще ребенок, она смотрела на Шани с тем романтическим восторгом, с каким девушки Гармонии взирали на популярных певцов и кинозвезд, – так, будто сбывалась мечта всей ее сознательной жизни.
– А, Нита Блам, старая знакомая, – протянул Шани, скользнув по ней очень нехорошим, оценивающим взглядом, – так придирчивая покупательница на рынке выбирает кусок мяса получше. Девочка, однако же, радостно улыбалась. – Как там дела в инквизиции?
– Идут понемногу, – ответила она. – Мне работа нравится, ваша бдительность. Спасибо, что посодействовали.
– Да не за что, – равнодушно сказал Шани. – Тебе четырнадцать есть?
Нита и Яравна согласно кивнули. Андрею мучительно хотелось оказаться как можно дальше отсюда или прогнать девчонку, крикнув ей, что она не понимает того, что ее сейчас продают, и продадут потом еще и еще, но он сидел в странном оцепенении и не шевелился, будто кто-то хотел, чтобы он досмотрел эту сцену до конца.
– Метрика с собой?
Девушка вопросительно взглянула на Яравну, та достала из сумочки лист плотной бумаги и протянула бывшему шеф-инквизитору. Тот все так же безразлично изучил записи и передал метрику обратно.
– Прекрасно, – каким-то безжизненным голосом проронил Шани. – Тогда что ж тянуть, пойдем.
Но уйти он никуда не смог: Андрей и сам удивился тому, как легко вдруг замахнулась его рука, поначалу он даже не понял, отчего это Шани повалился под стол без сознания: только драбжа печально звякнула, свалившись на пол. Яравна и Нита дружно ахнули, а Коваш одобрительно прогудел:
– Вот так, мой господин. Правильно, – и полез поднимать бывшего патрона.
Андрей обернулся к Яравне и сказал тяжело и веско, словно бы не своим голосом:
– Ты знаешь, кто я?
За свою карьеру сводни Яравна повидала всякого, но, судя по ее внезапной бледности, ей сейчас стало действительно страшно.
– Знаю, мой господин, – пролепетала она. – Ты Заступник на земле, ты спас меня…
– Как спас, так и погублю, – мрачно сказал Андрей и мотнул головой в сторону Шани, которого Коваш кое-как пристроил на лавке, – если к нему еще подойдешь. Придет сам – беги как черт от ладана.
Яравна понятия не имела о том, кто такие черт и ладан, но, судя по ее виду, готова была убежать в самые дальние дали на предельно возможной скорости. Нита всхлипывала.
– Повинуюсь тебе, мой господин, – вымолвила сводня. – Все сделаю так, как ты скажешь.
– Пошла вон.
Яравна выскочила из таверны так спешно, что сбила с ног двух подгулявших мужичков. Нита смотрела то на Шани, то на Андрея. Ее бледные губы дрожали.
– А ты? – спросил Андрей. – Думай хоть, куда идешь.
Нита шмыгнула носом, и по ее щекам полились слезы. Андрей вдруг ощутил скучную пустоту внутри – внезапно ему стало очень тоскливо.
– Кому тебя завтра продадут? Вальчику? – устало спросил он. – Ну и всплывешь тогда в речке, и концов не найдут…
Девчонка подхватила подол и убежала следом за Яравной. Коваш смотрел на Андрея с беспредельным уважением.
– Так их, шалав, господин, – одобрил он.
На улице шел снег, тихий и мягкий. Андрей запахнул куртку и некоторое время постоял, запрокинув голову к низкому небу, – снежинки падали на лицо, и их прикосновение было спокойным и ласковым. Потом из таверны вышел Коваш и выволок Шани, который бормотал что-то невразумительное – скорее всего, матерился.
– Спасибо, господин, – промолвил Коваш сердечно. – Прямо и не знаю, если бы не вы…
– Ты очень хорошо о нем заботишься, Коваш, – устало сказал Андрей.
Втроем они неторопливо пошагали к площади Звезд, заплечных дел мастер по-прежнему осторожно поддерживал Шани. Порой их обгоняли радостные дети, хохочущие, румяные, с маленькими звездами на палочках: по преданию, именно такая звезда горела над домом Заступника в вечер его рождения. Народ посерьезнее и постарше степенно прогуливался и обменивался со знакомыми традиционными подарками: пряничными человечками и половинками яблок. Андрей поднял воротник куртки – сейчас ему не хотелось, чтобы кто-то его узнал и подошел.