Лариса Петровичева – На границе чумы (страница 21)
Впрочем, профессиональные военные и братья-инквизиторы, владевшие оружием не хуже армейцев, были вовсе не то же самое, что дряхлые охранцы в родной деревне Альки, способные палить только солью по мальчишкам, наведывавшимся в чужие сады за добычей. Один из инквизиторов, заметив крадущегося рабочего, метнул в него нож, которым только что кромсал неподатливый кусок солонины, и попал в горло. Хрипя и захлебываясь кровью, Алька свалился в мокрую траву. Стоявшие в оцеплении посмотрели на него с равнодушием обывателей, наблюдающих привычную картину, что каждый день торчит перед глазами. Попыток побега они ждали с той самой минуты, когда услышали о первой смерти.
Швырнувший нож инквизитор отложил свою солонину, натянул спущенную перед едой защитную маску и подошел к умирающему Альке.
– Какой хитрый, – промолвил инквизитор, а затем выдернул нож и полоснул по горлу еще раз – чтобы уже наверняка.
На следующее утро хлынул такой ливень, что продолжать работы никак не представлялось возможным.
А в бараках обнаружилось уже семеро заболевших.
«…едва не начался бунт: рабочие хотели покинуть лагерь и разойтись по домам. Если бы не инквизитор Мюнц, который обратился к ним с искренней и проникновенной речью и убедил остаться здесь, принимать лекарства, которые приготовили лекарники, и не нести заразу своим же родным и близким, то все могло бы закончиться большой кровью. Местные жители не знают о болезни: оцепление мы объяснили возможностью побегов».
Дина отложила перо и посмотрела в окно. Она квартировала в доме местного купца, который пустил столичную гостью на постой не за плату, а за честь принимать столь важную особу. Сейчас купец был в отъезде по делам трех своих лавок, немногочисленные слуги Дине не докучали, на строительство она пока не ходила и проводила время, составляя отчеты о событиях в лагере для государя – официально и для шеф-инквизитора – более приватно.
«Возможно, Ваша бдительность помнит наш давний разговор в придорожном трактире, когда я рассказала легенду о подземном городе. Мои опасения сбылись. И пускай сам город не найден, но чума, насланная Заступником, вырвалась на свободу и теперь пожирает тех несчастных, что попались ей на пути. Люди держатся относительно спокойно, ведь разные болезни в Аальхарне не редкость, однако я понимаю, что это не какая-нибудь безвредная хворь, которую наш добрый Олек исцелил бы простейшим лекарством из своей сумки. И мне по-настоящему страшно. Наверное, впервые в жизни. Конечно, ваши пыточные – тоже не подарок, но там я хотя бы знала, что невиновна в смерти старой Мани. А теперь у меня нет уверенности в своей невиновности…»
С кончика пера едва не сорвалась клякса, Дина опустила перо в чернильницу и подумала, вслушиваясь в мерный стук дождевых капель по карнизу, стоит ли написать о том, что все это время не давало ей покоя. Затем она медленно вынула перо и вывела аккуратным почерком с легким наклоном влево:
«Я не имею права задаваться вопросом о том, значу ли для Вас хоть что-нибудь. Впрочем, если Ваша бдительность сочтет важным все то, что случилось с нами обоими после покушения, то я осмелилась бы попросить Вас лишь об одном».
За неделю на стройке умерло двадцать пять человек. Повозки с новыми завербованными подходили регулярно, новички получали защитные маски и строгий наказ не высовываться за оцепление. Кто-то попробовал возмутиться: мол, не должны вольные пахари из Забдыщ дохнуть тут, аки смрадные мухи, однако помянутый Диной в письме инквизитор Мюнц вынул пистоль и приставил его ко лбу говорливого забдыщеца. Тот очень быстро все понял и пошел с остальными обустраиваться в бараке.
«Сначала начинается сильный жар и слезятся глаза, – писала Дина. – Затем терзает кашель. Трудно дышать, а из глаз льются кровавые слезы. Заступник ослепляет грешников…»
Несмотря ни на что, строительство продолжалось.
…Государь не был рассержен, скорее недоумевал. Шани сидел в личном Душевом кабинете и размышлял о том, почему бабы в общей массе такие дуры. Прямо скверный анекдот вышел: архитекторша перепутала конверты, и отчет для государя отправился к шеф-инквизитору, а весьма приватное письмо с описанием реального положения дел на строительстве – к Лушу.
За спиной что-то скрипнуло. Шани подумал, что с таким неприятным звуком натягивается струна арбалета; его тело потом выбросят в канал, а новым шеф-инквизитором наверняка станет Вальчик, который очень любит пытать ведьм, любит просто до дрожи. Заплечных дел мастера при нем отдыхают: всю работу он делает сам с превеликим удовольствием.
– Значит, ты с ней… – начал было Луш, но не закончил фразы, будто ему было противно говорить. Шани безразлично пожал плечами.
– Я с ней не сделал ничего такого, что может оскорбить земное и небесное правосудие, – ответил он.
Тут Луш взорвался – ударил по столу перед Шани кулаком так, что все бумаги и безделушки дружно подскочили и рассыпались, и заорал:
– Ублюдок! Проклятый еретик! Ты, опора государства и Заступника, ты спутался с ведьмой! На костер обоих! Ты читал вот это? – Государь помахал перед носом Шани листками, исписанными красивым девичьим почерком. – Это хуже аланзонской чумы!
В свое время аланзонская чума прокатилась по всему материку и выкосила несметное количество народа. Шани даже удивился тому, что государь в гневе сумел сравнить симптомы и сделать выводы.
– Сир, послушайте, – начал было он, но Луш продолжал бушевать, исходя такой нецензурщиной, что самый бывалый пиратский боцман, услышав ее, покраснел бы, как невинная девушка.
Некоторое время Шани слушал призывы спустить с него кожу, посадить на бочку со взрыв-травой и растянуть на колесе вместе с архитекторшей, но такое развлечение ему довольно быстро надоело, и он сказал:
– Ну будет, будет. Не кричи.
Луш замер с открытым ртом, прервав на половине замысловатое проклятие. Некоторое время он хмуро стоял, сунув руки в карманы, и смотрел в сторону огромного гобелена с изображением охоты на диких зверей на Юге (за гобеленом, видимо, и скрывался в потайной нише арбалетчик, ожидая тайного знака, чтобы всадить болт в затылок шеф-инквизитору), а потом угрюмо сел в кресло и произнес:
– А как мне прикажешь не кричать? Ты предал меня. Знал ведь, что там зараза…
– А ты меня отравил, – мрачно парировал Шани. – Я мог бы и не оправиться.
– На все воля Заступника, – развел руками Луш.
Шани криво усмехнулся, и пару минут они сидели молча. Шеф-инквизитор прекрасно знал характер государя: в сложных случаях он обыкновенно буйствовал, махал руками и топал ногами, матерно ругаясь при этом, но затем, когда бешенство проходило, он успокаивался и начинал говорить уже спокойно и разумно – особенно с нужными людьми. Я до сих пор жив, подумал Шани, значит, нужен. Тем более, вряд ли Шух не дал ему подробнейший отчет о несостоявшемся аресте.
– Ты хоть понимаешь, что это мор? – устало спросил Луш. В ящичке стола у него всегда хранилась собственноручно изготовленная наливка, вот и сейчас государь вынул темно-зеленую бутыль, стакан и вопросительно посмотрел на Шани. Тот отрицательно качнул головой, и государь с удовольствием осушил два стакана подряд в одиночку. – Строительство оцеплено, и это хорошо, дай Заступник, там все повымрут, и всё сойдет на нет, ну а ежели заразу по стране разнесут?
– Сир, в прошлом году на севере свирепствовал легочный жабе, – напомнил Шани. – Умерло около трех тысяч человек. Но, помнится, вы что-то не поднимали такую панику.
– Вы, Ваша бдительность, видимо, впадаете в ересь, – ехидно предположил государь. – Тогда храм во имя Заступника не строился. И ведьмы рядом не отирались, и тем более не валялись по кроватям чиновников вашего уровня. Ну посмотрите, она же вам прямо во всем сознается! Или мне вас надо вашей работе учить? На костер ее – и никаких кровавых слез.
Он плеснул наливки в стакан и убрал бутыль.
– Сир, если вы так считаете, то мне остается только подчиниться, – спокойно произнес Шани. – Я сегодня же пошлю отряд на Сирые равнины, чтобы девицу Сур доставили сюда. А далее все по инквизиционному протоколу.
Это означало, что Дину подвергнут увещевательному допросу – для начала просто растянут на дыбе и станут зажимать суставы раскаленными клещами. Если она будет упорствовать и утверждать свою невиновность, то вывернутые суставы вправят, и начнется вторая степень: лишение сна и пытка водой и огнем. Отрицать свою вину Дина не станет, но насылание мора – слишком серьезное обвинение, чтобы обойтись без пыток, поэтому через вторую степень ей все-таки придется пройти. Весьма вероятно, что она не выживет, но в инквизиции работают лучшие врачи, так что до костра Дина все-таки дотянет.
– С ума последнего, что ли, спятил? – поинтересовался Луш. – В столицу ее тащить, а что, если она заразу сюда принесет? Что делать станем, ваша бдительность?
– Тогда я готов выслушать ваши предложения, сир, – произнес Шани и добавил после паузы: – И выполнить их.
Луш пару минут посидел молча, а потом произнес:
– Ну сам-то ты, конечно, туда не поедешь, – Шани утвердительно кивнул, и Луш продолжал: – А казнить ее на месте, как мне кажется, не совсем правильно. Все-таки не на полмонетки дело: пусть бы все увидели, чем грозит колдовство. Чтоб неповадно было.