Толоконников с видимым неудовольствием откинул старую рогожу, прикрывавшую тело.
– Как господину будет угодно, – пожал плечами он.
Фрол был полуодет. Простая рубаха задралась и открывала некрасиво отекшие ноги и все, чем покойный так любил грешить. Зрелище было малоприятное. Агафья вздрогнула, отвернулась и забормотала молитвы. Федор же нахмурился, помотал головой, внимательно осмотрел ноги. Потом обратился к лицу, приподнял веки, ощупал шею и впалую грудь. Аккуратно, одними пальцами приоткрыл рот покойного, провел пальцем по нёбу и языку. Таким же быстрым движением взял кубок, стоявший рядом с кроватью, понюхал остатки жидкости и так же быстро отставил. Еще раз приподнял веки и удовлетворенно покачал головой. Вышел во двор, подозвал возницу. Тот выслушал, кивнул и, мигом развернув повозку, помчался в Кремль. Басенков вернулся в каморку и объявил оторопевшим Толоконникову и Агафье:
– Я запрещаю вам трогать умершего до прибытия лекаря Земского приказа.
Еще раз внимательно оглядел комнату. Подошел к столу, осмотрел кубок. Он был деревянным и явно принадлежал сказителю. Рядом стояла глиняная бутыль. Федор поднес сосуд к носу: судя по запаху – мед. Поколебался, потом вылил несколько капель на запястье, попробовал. Мед был не отравлен, значит, яд подсыпали прямо в кубок. Пробежал взглядом по комнате. Взял и перетряс суму сказителя. Наткнулся на небольшой свиток, который его заинтересовал.
Федор поднес его к неровному свету крошечного слюдяного окошечка, прочитал и положил в свою сумку. Потом обратился к небольшому сундучку, в котором покойный хранил весь свой неказистый багаж.
– Странно, – вслух произнес он, – у Капищева должны были быть хоть какие-то средства для жизни. Где они?
– Кто его знает? – махнула рукой Агафья. – Сколько говорила Никифору Щавеевичу, что охранников поставить бы надобно, а он все нет, да нет. Столько народу у нас разного шныряет, за всеми не уследишь. Как до сих пор весь дом по нитке не разнесли?! – с откровенной враждебностью обратилась она к Толоконникову.
– Неправду ты, Агафья, говоришь, никто не шныряет, а охранника ставить постоянного – расходы немалые.
– А добро пропавшее – не расходы! – не унималась Агафья.
По всей видимости, не все ладно было между управляющим и ключницей.
– То есть вы считаете, Капищева могли и обокрасть после смерти. А может быть, и убили, чтобы обокрасть… – задумчиво произнес Басенков. – Водились ли у Капищева деньги?
– Какое там, голь перекатная, все, что зарабатывал, все в кабаках да по девкам пропадало, – твердо ответил Толоконников.
– Да не скажите, Никифор Щавеевич, второго дня были у Фрола золотые монеты, сам видел… – начал было слуга Семен, но под строгим взглядом Толоконникова скукожился и притих.
– С пьяных глаз тебе привиделось, – внушающе проговорил управляющий, – не было у Фролки гроша за душой, а теперь и не будет.
Федор спорить не стал, содержание свитка оглашать было слишком рано, но следовало взять юркого слугу на заметку. Федор решил допросить его при первом удобном случае.
Лекарь, немец Вернер Шлосс, прибыл через два часа. Все это время в доме царила напряженная тишина. Боярыня с дочерьми заперлись в своих покоях. Шацкий молча сидел в обеденной зале. Он, казалось, был единственным человеком, которого потрясла смерть сказителя. Лицо его осунулось, побледнело, под глазами залегли темные круги. Немец был человеком обстоятельным. Не торопясь он поздоровался с Басенковым, боярином, Толоконниковым, внимательно оглядел подслеповатыми глазками сумрачную залу и предложил проводить его к покойнику. Федор спустился вместе с ним. Вернер, бормоча что-то себе под нос, принялся внимательно осматривать покойника. Через пару минут он поднял глаза на Федора и, улыбнувшись, произнес два слова на латыни:
– Atropa belladonna, – и уже по-русски продолжил: – Здешние знахари называют ее бешеной ягодой или сонной одурью. Все признаки отравления. Вы не ошиблись, сударь. Слизистые сухие, шершавые и синие, зрачки расширены, отек шеи, предплечий и нижних конечностей. Кто-то отправил этого подлеца к праотцам, – поморщил презрительно нос лекарь, – можно, конечно, на брагу все свалить. Это вы сами выбирайте.
Федор задумался, прокрутил в голове возможные варианты и наконец ответил:
– Скрывать правду незачем, да и время зря только потеряем. Нужно допросить всех присутствующих.
– Как вам будет угодно, – пожал плечами лекарь и последовал наверх вслед за Федором.
Трапезная на этот раз была полна народу. Боярин с боярыней сидели за столом. Сестры Шацкие и племянница Марфы пристроились в сторонке со своей вечной куделью. На их лицах читалась странная смесь страха и любопытства. Но все молчали – ждали, когда подьячий наконец заговорит.
– Этот человек был отравлен. Это убийство, – произнес Федор, четко выделяя каждый слог и внимательно наблюдая за реакцией присутствующих. Тишина нависла тяжелым пологом.
– Пил он много, – наконец решилась Марфа, – может, что перепутал и окочурился.
– Да и кому пришло бы в голову убивать этого человека? На всех пьяниц и лежебок яду не напасешься, – презрительно пожал плечами Толоконников, – да и дверь была заперта изнутри. Может, сам на себя руки наложил!
Федор скептически пожал плечами. Меньше всего жизнелюбивый сказитель был похож на кандидата в самоубийцы. Хотя ни от одной из гипотез отрекаться было не след. Пока он размышлял, его молчание стало еще больше раздражать присутствующих. Все явно занервничали. Подьячий же тянул, раздумывал, да и торопиться ему было некуда, пусть поволнуются. Поэтому, когда он вновь открыл рот, все подпрыгнули от неожиданности:
– Я бы хотел сначала, чтобы вы мне рассказали, как прошел вчерашний вечер. Заметил ли кто-нибудь что-то необычное в поведении Капищева. Еремей Иванович, – обратился он по старшинству к хозяину дома.
Тот нехотя пробасил:
– Все было как обычно, да и Фролку мы к столу позвали только к концу вечери, сказки на сон грядущий послушать, а ел он с челядью, внизу.
– Что подавали к столу? – спросил внимательный к деталям Федор, любая информация могла пригодиться, тем более что он так и не решил, имеет ли это убийство отношение к делу, которым он занимался, или нет.
– Вчера, батюшка, день Ивана постного[2] был, и мы ничего скоромного к столу не подавали. Память Усекновения главы Ионна Крестителя чествовали. С успенских разговен две недели прошло, и хоть Иван постный не велик, но перед ним и Филиппов пост – кулик, так в народе говорят. Поэтому похлебка была, каша гречневая с медом, орехи и хлеб. В этот день не то что скоромного, но даже ничего круглого есть не полагается.
– А что рассказывал Фрол в этот вечер? – перевел разговор на другую тему Федор.
– День был непростой, поэтому и попросили мы Фрола сначала духовные стихи прочитать, – начал солидным голосом боярин, – Фрол знатно духовные стихи читал. Да только, что он в этот вечер прочитал, я запамятовал.
– О Праотцах, дядюшка, – бойко вставила слово Арина и, нисколько не смущаясь обращенного к ней внимания, добавила: – а потом пересказывал сказание про Индрика-зверя из Голубиной книги.
В этот момент вступила в разговор и Анастасия, мучительно краснея, она добавила:
– Фрол Иванович в тот вечер еще Александрию сказывал, про любовь македонского царя Александра и Роксаны, персидской царевны, – произнесла она и зарделась от смущения.
Речь, по всей видимости, шла о сербском романе о жизни и приключениях Александра Македонского. Федору текст был известен, но на всякий случай он решил его перечитать. Почувствовав, что у присутствующих нарастает напряжение, он быстро опросил каждого, чтобы иметь хоть отдаленное представление о том, что каждый делал в этот вечер. Получалось, что сестры и Арина после Фроловых рассказок поднялись к себе и больше уже не спускались. Боярин остался с Фролом, и они о чем-то беседовали. Хозяин долго оставался во дворе, потом удалился на покой, боярыня спускалась с Агафьей в подклеть.
– Заметил ли кто-то из вас что-то странное, происшедшее в этот вечер? – обратился Федор ко всем.
Все старательно замотали головами, и комната погрузилась в атмосферу тяжелого молчания. Федор просто кожей почувствовал единодушное желание всех присутствующих, чтобы он удалился, словно все происшедшее было его виной. Поняв, что сегодня ему больше ничего не удастся добиться, мужчина откланялся. Уходя, он был точно уверен в одном: всем участникам было что скрывать. А значит, разобраться со всем будет сложнее обычного. Ну что ж, умением распутывать клубки он обладал, а терпения ему было не занимать.
Глава 6. 10 000 способов, которые не работают, или как не терять присутствия духа, даже если очень хочется
Все Касины попытки продвинуться вперед потерпели крах. Мари на контакт не шла. Столль был вежлив, но на этом дело и заканчивалось. Самое неприятное, что она даже не могла решить, с какого конца начать собственное расследование. Все-таки она была любителем, да еще и не очень талантливым. Гениальные идеи в голове не толпились, интуиция молчала, словно в рот воды набрала. Оставалось только утешаться словами Томаса Эдисона, утверждавшего, что он никогда не терпел поражений, а просто нашел 10 000 способов, которые не работали. То есть предлагалось отыскать иголку в стоге сена, только полагающихся джокеров-подсказок не было, оставалось выбрать из пяти ответов один правильный. Приходящую уборщицу Надин после изучения Кася из списка подозреваемых вычеркнула, та была слишком уж ограниченной, разговаривала исключительно на тему, где что можно купить по дешевке, рассказывала про детей и внуков. В общем, производила впечатление женщины простой и бесхитростной. И Кася ее исключила, потому что надо было хоть кого-то исключить. С другими все оказалось гораздо сложнее. Мари была вежливой, отвечала односложно, поэтому Кася от нечего делать активно общалась с Леной и Шанталь.
