Лариса Филиппова – Что и требовалось доказать (страница 11)
– Договорились, – подвела черту Лариска и, пресекая следующий вопрос, сказала, – а я пока с девчонками посижу, ну в своём кабинете. Никто возражать не будет.
– Да кто ж посмеет, – улыбался Антоныч.
– Никто. Заодно вспомнят, как это расследовать. Я же не просто сидеть буду.
– Лады. Следственная часть приобрела ценного сотрудника.
– А Вы не смейтесь, – серьёзно сказала Лариска. – Очень ценного.
Она вышла, прикрыла дверь и направилась в кадры, столкнувшись по дороге с начальником отдела, условно называемого экономическим, Ищенко.
– Ларис, ты в Следственную часть переходишь? – поинтересовался Александр Михайлович.
– Да, – просто ответила Лариска.
– А ты представляешь, какие там дела? – как-то вот так поинтересовался он.
– Вполне. Уголовные, – отчеканила Лариска, разумеется, понимая, что он имеет в виду и, одновременно прикидывая, что вот и стаж работы уже десять лет и снова, -здравствуйте. Типа, а она вообще умеет расследовать-то? – Да Вы не волнуйтесь, я ж не к Вам в отдел.
– Да что ты, – сразу как-то стушевался Михалыч. – Просто в райотделе дела-то полегче.
– Я справлюсь, – щурясь, уверенно и довольно тихо и равнодушно произнесла Лариска, припоминая, как в райотделе у неё забрали огромное дело. Группа была смешанная, в том числе и малолетки. Было много эпизодов, много человек. Трудно было доказать совершение некоторых преступлений, а ей это удалось. Какую-то часть времени она просто, как Щелкунчик, «колола» этих забубённых малолеток, частично ведя допросы с аудиозаписью. Потом потоком лились очные ставки, проверки показаний на месте, опознания. Она, как выжатый лимон, дошла до предъявления обвинения. И что же? Дело забрали в Управление, чтобы благодаря её расследованию, дать подполковника одному из…Кстати тому, кто малолеток отродясь не расследовал. В те времена подполковник было ох, каким высоким званием. Лариска чуть не плакала, жаловалась Хмурому, возмущалась. Но в том случае даже он оказался бессильным. А теперь значит, сможет ли она… Вот такие-то дела были и в райотделе, по крайней мере, у неё. Да ведь и не одно же.
Она равнодушно окинула взглядом Ищенко, который был на голову ниже её, если не больше, и, само собой, считал себя Наполеоном, хотя толк в делах он понимал, после чего с мыслями противоположными мыслям Жозефины направилась в кадры, размышляя, что её появлению хоть где-то, оказался рад, по крайней мере, недовольства и подозрения не высказывая, только Василий Степанович. Да он так и останется единственным и неповторимым, потому что в первом отделе Следственной части Лариска проработает до пенсии. Будут меняться только начальники отдела, впрочем, как и в других. Все, ну уж если быть точным, – то почти все, хотели быть начальниками. А вот в первом отделе начальник её тоже встретил «достойно».
Войдя в кабинет уже не с таким радостным настроением, хотя и не испорченным, Лариска плюхнулась на стул и потребовала чай.
– Ну что у тебя? Рассказывай, – практически одновременно сказали Ольга с Натальей.
– Всё написала, подписала, в кадры отдала.
Дальше выплеснулось возмущение по поводу Ищенко, на что Наталья произнесла что-то типа, нашла, кого слушать, и кому он вообще всё это говорил, выдав при этом выразительную гримасу.
– А в отдел к кому? – вдруг спохватилась Ольга.
Лариска скривилась, бесцветно ответила, что к Данилкину и радости по этому поводу не испытывает, поскольку особого позитива в нём абсолютно не видит.
Ольга закивала, соглашаясь с Лариской, Наталья фыркнула и, махнув рукой, добавила: «Можно подумать, что ты с ним не справишься?»
– Куда он денется? Справлюсь, не таких видела, но всё же, – уже равнодушно ответила Лариска, отпивая чай. – Ой, я же не сказала, что сидеть буду с Носковым. Но пока Степанов в методический не перейдёт – с вами.
Девчонки пожали плечами, что означало «Разумеется, а чем ты помешаешь со своими делами, даже интересно».
Пока приказ, пока суд да дело, Лариска решила отметить знаменательное событие, собрав и бывших начальников и будущих коллег из отдела. Ну, не то, чтобы пышно, но так сказать, отметиться нужно, тем более в тех условиях. Положено так. Выливание – вливание, так сказать. Из бывших начальников наиболее радостно воспринял событие Пётр Палыч, лишившийся наконец-то «интересовавшегося не пойми чем» сотрудника. Ещё недоумевал Перминов, проработавший фактически на следствии, как говорится, два понедельника, высшим достижением которого была какая-то хулиганка ещё в райотделе, которая, судя по рассказам, представляла самое мощное в его трудовой деятельности преступление, после чего начались тяжёлые будни руководителя всех звеньев по очереди в Управлении. Искренне радовался Антоныч, подбадривая, собственно не робевшую Лариску, кивали сотрудники, с кем предстояло работать, дружелюбно воспринял всё происходящее Серёга – заместитель Данилкина. А вот сам Данилкин в перерывах между тостами процедил: «Ну что ж, сотрудников не выбирают». «Я тоже Вам очень рада», – парировала Лариска и, оглянувшись на Ольгу с Натальей, увидела, что они прикусили губу, а Ольга украдкой держала вверх большой палец и помигивала. Спустя совсем немного времени, Лариска припоминала эту вот фразу Данилкину, с которого вся его напыщенность и шелуха слетели после её первого направленного в суд дела. Но тот её, разумеется, «не помнил». А зачем вспоминать после всех её дел, их объёма, количества, ну и, само собой, качества? Вот коли было бы иначе, тогда можно было и помнить, а так…
Убирая остатки праздничного ужина со стола, девчонки рассуждали, что вот всё она сделала, ну в смысле отметила «по-взрослому», то есть прилично, что с Данилкиным она не ошиблась, как в принципе всегда и бывает, выдав при этом, как его «зовут», а потом ещё разберётся, как полагается…
Возвращаясь домой, Лариска не переставала думать о том, сколько ей всего «лестного» наговорили по поводу её не вполне понятного для всех перехода. Но вот почему-то она не сомневалась в том, что поступила правильно, ну, если не правильно, то так, как это было нужно ей и только ей. А какое значение имеет мнение других в этом случае? Да никакого. Путь у каждого свой, каждый выбирает его сам, если не какие-то обстоятельства. Вот свои обстоятельства она отработала сполна. А здесь была возможность, так зачем же оставаться там, где не нравится, где не получаешь удовлетворения, где нет никакого развития и движения вперёд? Только для того, чтобы получать зарплату, только потому, что там легче? Это бесспорно нужно, необходимо, каждый труд должен быть оплачен. Любая работа, в том числе и та, – необходима, а для кого-то важна, хотя ей трудно было это представить. Но в этом случае у человека есть что-то другое. У кого-то много детей и большая семья; у кого-то любимое увлечение помимо работы, требующее огромной отдачи; у кого-то любимый человек, которому готов посвятить всю свою жизнь без остатка, всегда оставаясь в тени – типа скрипку или краски с холстами за ним носить и борщи с пельменями варить. А вот ничего этого у неё и не было. Увлечения, бесспорно, были, но они с работой всегда совмещались. «Я поступила абсолютно правильно – так, как и должно быть и хватит об этом думать», – поставила точку в своих размышлениях Лариска и захлопнула дверь маршрутки, выпрыгивая на своей остановке. И она была уверена на все проценты, что жизнь это ещё покажет.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ИНГА
ГЛАВА
I
– Гурам, Гурам!!! Да что б тебя, – надрывалась мать. Она уже тяжело ступала по двору, опираясь на выструганную отцом какую-то нелепую палку.
«Совсем сдала после гибели Дато. Да ведь и ранение Тенгиза тоже оставило тяжёлый рубец на сердце у всех, а уж тем более у матери – Ламары. Тяжёлое всё же ранение», – подумала Инга, рассматривая изуродованную засохшую верхушку грецкого ореха, под которым пристроилась на обломках старого сарая. В него угодила бомба.
Она отбросила в траву окурок сигареты, докуренной до основания, которую стрельнула «по-братски» у соседского Мишки, поскольку сигареты сейчас стоили дорого и в её положении представляли непозволительную роскошь. Надо было подниматься и искать отца, но Инга предварительно, «на автомате» оглянувшись, уже в который раз протянула руку под выщербленные расколотые кирпичи, служившие ей пристанищем, где нащупала старую проржавевшую коробку из-под зубного порошка «Жемчуг». Белый день, мать в эту часть двора не заходит – воспоминание так себе. И всё же – осторожность она кому мешала? Коробка находилась в пакете, перетянутом очередной верёвкой. Верёвки она периодически меняла – быстро гнили от сырой земли, конечно если шли дожди, да выпадал какой-нибудь снег зимой, тут же таявший и пропитывающий землю. Инга копила деньги, и все её сбережения находились в этой самой коробке. Конечно, это было совсем немного, да и где же взять больше? Собирала долго, теперь уж не вспомнить, сколько лет. Сначала по копейкам, обменивая на рубли, где только выпадала возможность – не копейками же расплачиваться. А вот в конце мая девяносто пятого грянули изменения, да какие! В обороте появилась денежная купюра достоинством сто тысяч рублей, ну, соответственно и пятьдесят тысяч тоже. Кому нужны её рубли – копейки? Цены в процессе даже их произношения не укладывались в голове. Молоко стало стоить чуть ли не две с половиной тысячи, хлеб – полторы, яйца больше трёх тысяч за десяток. Хорошо хоть хлеб пекли сами, яйца с молоком – тоже были свои. А вот цена сливочного масла приближалась к двадцати тысячам. Работал один отец, много ли он мог получить в плавно разваливающемся колхозе. Продуктами, правда, иногда платили. Тенгиз после ранения ни на какой тяжёлый труд (за который платили неплохо) способен не был, это с его-то силой! Она ещё школьница. Ни о каких вещах, тряпках и речи быть не могло. Шили, перешивали, вязали, перевязывали. Пришлось копить заново, со всей злостью зашвырнув никому не нужные копейки. Потом, успокоившись, а скорее всего смирившись (что от неё зависело-то), Инга часто доставала коробку, пересчитывала своё накопление, недовольно морщилась – мало, после чего паковала всё в обратном порядке. Пририсовали нули, вот и вся замена, да цены взлетели. Так-то все чуть ли не поголовно (ну, кто в городе работает) – миллионеры. А толку что? И вот, наконец-то. Главное хватало на билет, на билет хоть куда (ну, в разумных пределах), хватало. Ашот сказал, что доедет.