Лариса Черкашина – Три века с Пушкиным. Странствия рукописей и реликвий (страница 57)
Если бы не Екатерина II, не бывать бы немцам Фальц-Фейнам на Святой Руси! Да и вся история России, возвеличенной и умноженной её трудами, была бы иной!
Изумительна картинная галерея, что расположилась вдоль парадной лестницы, ведущей на второй этаж виллы. Здесь – и подлинный репинский эскиз казаков, пишущих письмо турецкому султану, и портреты адмиралов Епанчиных, Екатерины Бибиковой, супруги фельдмаршала Михаила Кутузова, и последней русской императрицы Александры Фёдоровны.
Но самый любимый для Эдуарда Александровича – портрет матери.
Верочка, Вера, Вера Николаевна. Петербургская барышня, красавица. В юности он любил подразнить своих подружек фотографией юной мамы, вызывая их жгучую ревность. И когда очередная обожательница готова была закатить скандал ветреному любовнику, тот быстро гасил её пыл: «Ну, что ты злишься? Это же моя мама!» Эффект был ошеломительным. Эдуард Александрович по-детски радовался тем былым успешным розыгрышам.
Наследник бояр и адмиралов
Если бы человеческую память, подобно компьютерной, можно было измерить в килобайтах и мегабайтах, то для памяти барона Фальц-Фейна не нашлось бы подходящей единицы. Она безмерна и бесконечна, как Вселенная.
Ну и крутила же его судьба! Как стажёра-космонавта испытывала на сверхперегрузки! Бросала словно на гигантских качелях: вверх – вниз! От наследника богатейшей в России семьи, издавший свой первый крик в фамильном дворце, до полунищего эмигранта; от человека без родины до одного из самых уважаемых и преуспевающих граждан княжества Лихтенштейн.
– Моя мать постучалась во дворец, и князь принял её. Она просила только за меня. «Мой сын Эдуард не имеет гражданства, – сказала она князю, – а значит, у молодого человека нет будущего».
И князь Франц I решил мою судьбу: объявил местный референдум, и тайным голосованием в декабре 1936-го жители крохотного городка Руггеле проголосовали «за». Но до этого я построил там поилку для коров. А потом в Ниццу, где я тогда жил, пришла телеграмма из Лихтенштейна с поздравлением – я стал подданным князя и полноправным гражданином княжества. Единственным русским! И вдобавок получил титул барона.
Но вряд ли бы правитель Лихтенштейна был столь благосклонен к семье беженцев из России, если бы не давнее знакомство с дедом барона Николаем Алексеевичем Епанчиным. В конце XIX столетия в Петербурге князь Франц I представлял интересы Австро-Венгрии (княжество Лихтенштейн входило тогда в состав ныне исчезнувшей империи), будучи её полномочным послом. Его и генерала Епанчина сблизила общая любовь к живописи: много времени они проводили вместе в Эрмитаже, на выставках Императорской академии художеств. И, покидая Россию, князь заверил русского друга, что тот всегда может рассчитывать на гостеприимство в его маленьком альпийском княжестве.
Стоит вспомнить, что ранее, в далёких 1830-х, в Петербурге Пушкин поддерживал приятельские отношения с князем Лихтенштейнским Фрицем. Однажды, на Святках, как писала современница, поэт и князь с весёлой компанией ездили «в домино и масках по разным домам».
…Дружеские связи между миниатюрным альпийским княжеством и безбрежной Россией продолжились и в XXI веке. Здравствующий глава княжеского дома Ханс-Адам II оказал огромную услугу России, вернув известный «архив Соколова» – архив Николая Соколова, собравшего показания об убийстве царской семьи в Екатеринбурге, в Ипатьевском доме. Те страшные свидетельства и документы, явленные буквально по горячим следам, вновь оказались в стране благодаря барону Фальц-Фейну.
Эдуард Александрович вспоминал о визите к нему Виктора Степановича Черномырдина и о разговорах, что велись тогда в стенах «Аскании-Новы»: «Когда мы встречались здесь с премьером Черномырдиным, я снова напомнил ему о просьбе князя Лихтенштейна о возвращении ему домашних архивов, захваченных в 1945 году Красной Армии в Австрии в качестве военного трофея. Архивы продолжали считать трофеем на протяжении полувека, хотя ясно, что это не так – княжество не участвовало в войне, сохраняло нейтралитет. Премьер внимательно выслушал мои аргументы и заметил, что «надо что-то дать взамен», то есть сделать какой-то подарок. По моему совету князь за сто тысяч долларов приобрёл бумаги Соколова, а я договорился об обмене их на его архив».
Так «архив Соколова», проливший свет на свершённое злодеяние, вернулся в новую Россию. Сам Николай Алексеевич, следователь по особо важным делам, будучи в эмиграции, писал: «Мне было поручено производить расследование убийства императора и его семьи. С юридической точки зрения я старался сделать всё возможное, чтобы найти истину и довести её до будущих поколений». И вряд ли то благородное рвение исполнилось бы без живого содействия Эдуарда Фальц-Фейна.
…В 1917-м взрыв гигантской Российской империи детонировал и вызвал крах маленькой «империи Фальц-Фейнов». Русские немцы Фальц-Фейны основали богатейшее овцеводческое хозяйство на юге России (руно элитных мериносов стало для них поистине золотым), знаменитый заповедник «Аскания-Нова», построили фабрики и дворцы, возвели храмы.
В одночасье всё рухнуло: бабушку барона Софью Богдановну, владелицу порта Хорлы на Чёрном море, удачливую предпринимательницу, расстреляли в 1919-м; она наотрез отказалась покидать родину, полагая, что её, восьмидесятилетнюю, большевики не тронут. Не пожалели…
Отец – Александр Эдуардович, не вынеся всех несчастий, в одночасье обрушившихся на него, – умер в эмиграции в том же несчастливом для Фальц-Фейнов году. И если бы не его предвидение и деловая сметка – ещё в 1905-м, после первой русской революции, он, решив, что самое время приобрести недвижимость за границей, купил на юге Франции, в Ницце, великолепную виллу «Les Palmiers», – то его семейству пришлось бы влачить в чужих краях нищенскую жизнь. Обосновавшись на Лазурном Берегу, вдова Александра Фальц-Фейна вынуждена была продать виллу. Так сложились обстоятельства, что деньги за неё были выручены небольшие, но на них Вера Николаевна с детьми Таисией и Эди и стариками-родителями смогла безбедно существовать несколько лет.
«Горек чужой хлеб, говорит Данте, и тяжелы ступени чужого крыльца» – эту истину, подтверждённую русским гением Пушкиным, выверил на себе барон Эдуард Фальц-Фейн.
Жизнь начиналась с чистого листа. В книгу его судьбы, точнее в её предисловие, вписаны великие имена: Фёдор Шаляпин и Сергей Дягилев, Игорь Стравинский и Сергей Рахманинов.
Садовник, репортёр, гонщик, бизнесмен, Эдуард Фальц-Фейн вобрал в себя динамизм ХХ века и романтику XIX.
От житейских невзгод его защищала сень мощного родового древа. Две ветви: немецкая – Фальц-Фейны, пионеры освоения южнорусских степей, прибывшие на Русь во времена матушки-государыни Екатерины II, и российская – Епанчины, представители гордого русского дворянства, ведущие свой род от боярина Фёдора Кошки (общего предка Епанчиных и царской династии Романовых!), – причудливо переплелись в тот самый день и час, когда Александр Фальц-Фейн предстал пред алтарём храма со своей избранницей красавицей Верой Епанчиной.
Эдуард Александрович любил говорить, что, с одной стороны, материнской, у него в роду все военные, а с другой, отцовской, – зоологи.
Барона Фальц-Фейна по праву можно считать автором любопытного исторического открытия: именно он, опираясь на найденные им архивные документы, доказал, что русский полководец Александр Суворов в октябре 1799 года, после перехода с армией через Альпы, сделал краткую остановку в княжестве Лихтенштейн. В честь сего события в Бальцерсе на средства барона и по его проекту была открыта мемориальная доска.
В самый год появления на свет младенца Александра Пушкина в Швейцарских Альпах разыгрались военные баталии, имевшие судьбоносное значение для России и всей Европы. Славный тот год отмечен в мировой истории героическим переходом русской армии через Альпы, ведомой будущим генералиссимусом Александром Суворовым.
Эдуард Фальц-Фейн – инициатор выпуска юбилейной почтовой марки и открыток с портретом русского генералиссимуса. Но прежде он заручился высочайшим соизволением князя Лихтенштейнского Ханса-Адама II. По правде сказать, сделать это было несложно, ведь князь – давний добрый знакомый барона, да к тому же ещё и сосед. Вилла «Аскания-Нова» и княжеский замок разместились поблизости, на живописном альпийском склоне.
Свойственник Достоевского
За долгие годы у Эдуарда Александровича сложился огромный домашний архив. Рукописи, газетные вырезки, письма, старые снимки аккуратно разложены по папкам: «Романовы», «Епанчины», «Фальц-Фейны», «Пушкин», «Достоевский».
Барон гордился, что он – единственный родственник Достоевского за границей! Дорожил фамильным древом, где ветви старинного немецкого рода скрестились с русской фамилией Достоевских. Родство то, пусть и дальнее, считал барон, накладывало на него определённые обязательства. Хотя всегда, когда предстояло ему новое и большое дело, прежде прислушивался к своему сердцу.