Лариса Черкашина – Три века с Пушкиным. Странствия рукописей и реликвий (страница 54)
Любопытен диалог, что ведут Аглая, самая младшая и самая красивая из трёх сестёр Епанчиных, и Коля Иволгин:
«Там, в стихах этих, не сказано, в чём, собственно, состоял идеал «рыцаря бедного», но видно, что это был какой-то светлый образ, «образ чистой красоты», и влюблённый рыцарь вместо шарфа даже чётки себе повязал на шею. Правда, есть ещё там какой-то тёмный, недоговоренный девиз, буквы А.Н. Б., которые он начертал на щите своём…
– А.Н. Д., – поправил Коля.
– А я говорю А.Н. Б., и так хочу говорить, – с досадой перебила Аглая, – как бы то ни было, а ясное дело, что этому «бедному рыцарю» уже всё равно стало: кто бы ни была и что бы ни сделала его дама. Довольно того, что он её выбрал и поверил её «чистой красоте», а затем уже преклонился пред нею навеки; в том-то и заслуга, что если б она потом хоть воровкой была, то он всё-таки должен был ей верить и за её чистую красоту копья ломать. Поэту хотелось, кажется, совокупить в один чрезвычайный образ всё огромное понятие средневековой рыцарской платонической любви какого-нибудь чистого и высокого рыцаря; разумеется, всё это идеал. В «рыцаре же бедном» это чувство дошло уже до последней степени, до аскетизма; надо признаться, что способность к такому чувству много обозначает и что такие чувства оставляют по себе черту глубокую и весьма, с одной стороны, похвальную, не говоря уже о Дон-Кихоте».
Самая первая запись Достоевского о замысле «Идиота», романе о «бедном рыцаре», или «князе-Христе», известна: «14 сентября 67. Женева». Из благословенной Швейцарии, из тихой, будто дремлющей Женевы, приезжает в Петербург и герой романа – князь Лев Николаевич Мышкин.
Пушкинские стихи эти генеральша Епанчина, одна из героинь романа, заставляет прочесть дочь Аглаю, свою любимицу, что та, исполняя волю маменьки, и делает весьма вдохновенно, намеренно изменяя божественные инициалы, начертанные рыцарем на щите, на инициалы Настасьи Филипповны Барашковой, что пылают в душе влюблённого князя-рыцаря Мышкина.
«Глаза её (Аглаи) блистали, и лёгкая, едва заметная судорога вдохновения и восторга раза два прошла по её прекрасному лицу. Она прочла:
Припоминая потом всю эту минуту, князь долго в чрезвычайном смущении мучился одним неразрешимым для него вопросом: как можно было соединить такое истинное, прекрасное чувство с такою явною и злобною насмешкой? Что была насмешка, в том он не сомневался; он ясно это понял и имел на то причины: во время чтения Аглая позволила себе переменить буквы
Да и Александра Епанчина вполне оценила смелую выходку младшей сестры. Но Лизавета Прокофьевна, мать барышень, подмены букв в стихах заметить, увы, не могла.
«– Экая прелесть какая! – воскликнула генеральша в истинном упоении, только кончилось чтение.
– Чьи стихи?
– Пушкина, maman, не стыдите нас, это совестно! – воскликнула Аделаида.
– Да с вами и не такой ещё дурой сделаешься! – горько отозвалась Лизавета Прокофьевна. – Срам! Сейчас как придем, подайте мне эти стихи Пушкина!
– Да у нас, кажется, совсем нет Пушкина.
– С незапамятных времён, – прибавила Александра, – два какие-то растрёпанные тома валяются.
– Тотчас же послать купить в город, Фёдора иль Алексея, с первым поездом…»
Сколь колоритна вся эта «пушкинская» сценка, что приключилась в Павловске, на даче Епанчиных! Она не просто занятна, она – одна из ключевых в романе.
Швейцарское эхо
Нет, не дано было знать Александру Сергеевичу, что та, чьи инициалы навеки впечатаны в его сердце, божественная Натали, уже во вдовьем одеянии будет прогуливаться по женевской набережной, наслаждаясь чудесным пейзажем и вбирая красоту города, недоступную поэту при жизни…
Исторические параллели: ровно за пятьсот лет до рождения русского гения, в благословенной памяти 1499-м, маленькая Швейцария стала независимой.
А в самый год появления на свет младенца Александра Пушкина в Швейцарских Альпах разыгрались военные баталии, имевшие судьбоносное значение и для России, и для всей Европы.
Русский император Павел I взял под свою защиту маленькое государство, торжественно провозгласив: «Мои войска идут в Швейцарию, чтобы защитить благополучие её обитателей и вернуть им прежнее правление». В августе 1799-го армия Корсакова – 25 тысяч русских солдат и казаков – победоносно вошла в Цюрих, оставив и по сей день память о тех горячих днях в названиях цюрихских улиц.
1799 год отмечен в истории героическим переходом русской армии, ведомой через альпийские вершины Александром Суворовым. Любопытная деталь: будущий генералиссимус нашёл в горах череп боевого слона, одного из тех, на коем совершал свой поход на Рим полководец древности Ганнибал. А ведь слон, тотемный символ прадеда поэта, выводившего своё родословие от «грозы Рима», слон – в фамильном гербе Абрама Ганнибала! Некогда именно темнокожий прадед Пушкина сыграл особую роль в судьбе будущего полководца, уговорив Суворова, отца юного Александра и своего приятеля, не чинить сыну препятствий в выборе им военной стези.
Не символично ли, что в Швейцарию одному из участников славного суворовского похода, прапорщику Астраханского гренадерского полка Александру Юрьевичу Пушкину, пришла из Москвы весть о рождении младенца, наречённого в его честь, – будущего поэта?!
Сердце Европы, маленькая Швейцария, исправно отсчитывает вот уже шестое столетие с точностью великолепного часового механизма. За истекшие века снискавшая славу страны самых дорогих часов, элитного сыра и шоколада. И ещё – самой живописной в мире, своеобразного эталона земной красоты.
…Не раз любовался поэт идиллическим швейцарским пейзажем, гравированным на циферблате золотых карманных часов, что были подарены ему на празднике в Павловске в июне 1816 года. Награда предназначалась юному дарованию, лицеисту Александру Пушкину, за стихи «Принцу Оранскому», сочиненные им по случаю торжества – свадьбы будущего короля Нидерландов с великой княжной Анной Павловной.
Эти же золотые часы работы всемирно известных швейцарских мастеров отсчитали и последние мгновения бытия русского гения: невесомые стрелки замерли на отметке 2 часа 45 минут пополудни 29 января 1837 года…
Так уж исторически сложилось, что Швейцария всегда была отрадна русскому сердцу. Виды альпийской республики словно запечатлелись в сознании поколений соотечественников своей «картинностью»: озёрами с прозрачной, ярко-салатного оттенка водой, сияющими белоснежными отрогами, живописными деревушками на горных склонах. Для русского путешественника увидеть Швейцарские Альпы – что для правоверного совершить хадж в Мекку.
Страну вечного мира и благоденствия подчас именуют Русской Швейцарией, но никто и никогда не называл Швейцарию Пушкинской. И всё-таки такое государство, не отмеченное ни на одной политической карте мира, реально существует со всеми своими поэтическими атрибутами и символами.
Самая живописная в мире страна Швейцария так и осталась недосягаемой для Александра Сергеевича, впрочем, как и вся Европа.
В пушкинских мечтах о путешествиях в чужие земли достало места и Швейцарии, к слову сказать, не из такого уж безмерно великого числа государств, что дразнили воображение поэта. «Физически красивой» представлялась ему маленькая заоблачная республика.
Национальных колоритных «вкраплений» в пушкинской поэтике не столь уж много, но они есть: «швейцарский сыр», «величавые швейцарские коровы», звенящие «своими колокольчиками», картины со швейцарскими пейзажами. Именно в такую картину, представлявшую «какой-то вид из Швейцарии», разрядил свой пистолет «двумя пулями, всаженными одна на другую» пушкинский Сильвио…
Ах, как страстно желал Александр Сергеевич увидеть швейцарские красоты собственными глазами, сколько разговоров было о стране, где запросто бывали его друзья Николай Карамзин, Пётр Чаадаев и Василий Жуковский!
«Говорят, что Чаадаев едет за границу – давно бы так; но мне его жаль из эгоизма – любимая моя надежда была с ним путешествовать…» Сам же Пётр Чаадаев, восхищённый здешними красотами, восклицал: «Отечеством моим будет Швейцария!»
Об альпийской республике (Пушкин не единожды упоминает в своей статье «Вольтер», посвящённой переписке великого философа с президентом де Броссом и увидевшей свет в 1836 году в «Современнике»: «Вольтер, изгнанный из Парижа, принуждённый бежать из Берлина, искал убежища на берегу Женевского озера. <…> Покровительство маленькой мещанской республики не слишком его ободряло. Он хотел на всякий случай помириться со своим отечеством и желал (пишет он сам) иметь одну ногу в монархии, другую в республике…»