Лариса Черкашина – Три века с Пушкиным. Странствия рукописей и реликвий (страница 13)
Иван Созонтович не преминул задать хозяйке вопрос о загадочном дневнике. Елена Александровна подробно поведала о нём: «С особым волнением и горечью я вспоминаю дневник деда. Этот дневник, хранившийся у отца, никогда не был опубликован. Перед войной Академия наук, занятая изданием Пушкина, просила у отца разрешение о выдаче дневника для опубликования. Отец отклонил тогда предложение: «Его ещё рано опубликовывать. И рано потому, что ещё живы дети тех, кого описывает дневник». <…> Я так и не читала его. Началась война, революция, события увели далеко из отеческого дома. <…> Дневник не был исписан до конца, и там было несколько пустых, слегка пожелтевших страниц…»
Наконец, спросив, где же ныне сам дневник, Иван Лукаш получил краткий и горький ответ: «Дневник пропал». Где и когда случилось то, Елена Александровна не уточнила, что позволило её собеседнику вынести горький вердикт: «Дневник Пушкина исчез бесследно, и внучка поэта совершенно не знает, где он теперь находится».
К парижскому периоду восходит тесное общение Елены Александровны с Сержем Лифарём, уникальнейшим человеком, танцовщиком, балетмейстером и настоящим полпредом русской культуры во Франции. По его просьбе внучка поэта вошла в Центральный Пушкинский комитет в Париже, занятый подготовкой юбилейной выставки.
На самой же исторической выставке «Пушкин и его эпоха», открывшейся в начале 1937-го, года печального юбилея, и ставшей ярчайшим событием культурной жизни русского зарубежья, Елена Александровна быть не смогла. Некоторые из принадлежавших ей прежде реликвий, приобретённые Лифарём, предстали на выставке ценнейшими экспонатами.
И вот что сам знаменитый танцовщик и не менее известный коллекционер вспоминал годы спустя: «В 1935 году я был поглощён организацией Пушкинской выставки, которая должна была состояться в Париже в столетнюю годовщину смерти поэта, и собирал повсюду экспонаты… Незадолго до этого я виделся с Е.А. Пушкиной-Розенмайер в Ницце, куда она приехала по возвращении из Африки. У неё оказалось несколько реликвий деда, в том числе его печатка, гусиное перо и ещё что-то. Всё это я у неё купил».
Следовательно, супруги Розенмайер, отплыв в Европу из Кейптауна, высадились во французском Марселе, оттуда добрались до Ниццы и через какое-то время вновь очутились в Париже.
Серж Лифарь страстно желал приобрести заветный пушкинский дневник, не жалея ни денег, ни времени на его поиски. Да и точка отсчёта, когда содержимое дневника могло быть предано гласности, неумолимо близилась, проступали абрисы того заветного года.
В статье «Ещё о смерти Пушкина» её автор Модест Гофман заверял читателей: «В 1937 году будет опубликован не изданный ещё большой дневник Пушкина (в 1100 страниц). Несомненно, что он прольёт свет на историю дуэли и драму жизни Пушкина, подготовившую эту дуэль; сколько мы знаем, однако, этот дневник ещё больше реабилитирует честь его жены, чем все те материалы, которые до сих пор были в распоряжении пушкинистов».
Удивительно: скептически настроенные государственные умы в советской России вдруг «одумались», резко включившись в поиск зарубежной Пушкинианы. Магическим для чиновников стало имя эмигрантки Елены фон Розенмайер: для будущей сенсации требовалось согласие владелицы дневника поэта. Последовали поручения Совета Народных Комиссаров своим представителям за рубежом отследить судьбу архивов, находящихся в ведении потомков Пушкина, и прежде всего его внучки Елены. Денег для приобретения раритетов не жалеть!
Но вот на след «неуловимой» Елены напасть не удавалось. Хотя Гофман извещал, что в июле 1929-го внучка поэта находилась в Париже: «Недавно Дягилев вёл с ней переговоры о приобретении пушкинской печати…» Но вот куда более важные строки его письма для продолжения поиска: «Дневник существует действительно, но заключает в себе не 1100 страниц, а около 150 страниц и находится в месте более близком к Ленинграду, чем к Парижу».
Упоминание о Северной столице не случайно, ведь одно время Елена Александровна утверждала, что дневник по её просьбе укрыт в Гельсингфорсе (ныне Хельсинки), где и находится в надёжных руках. Но и в Гельсингфорсе его не удалось отыскать.
Считается, что «Дело о розыске и покупке рукописей Пушкина за границей» прекратили в 1930 году. Однако найденное в архиве письмо Владимира Бонч-Бруевича (замечу, известного партийного деятеля, ближайшего помощника и секретаря Ленина, а позднее – первого директора Государственного литературного музея в Москве) к Елене фон Розенмайер доказывает, что надежда найти пушкинский дневник не оставляла советских деятелей и позже. После лирических изъяснений в любви к Пушкину он прямо приступает к делу: «Прошу Вас быть совершенно откровенной и написать совершенно просто: желаете ли Вы в настоящее время передать эти рукописи… если Вы пожелаете передать эти рукописи, то будьте добры точно определить ту сумму денег в долларах, которую Вы хотите за них получить и которая будет Вам выплачена совершенно немедленно, по Вашему согласию, при передаче рукописей». Письмо датировано маем 1932 года.
Увы, позднее прозрение… Неизвестно, получила ли то послание Елена Александровна, а если да, то каков был её ответ? Во всяком случае, к тому времени дневником она не владела.
Юбилеи
В начале 1937-го Елена Александровна покинула Францию: в те дни она пребывала в Англии, что известно из её же письма, адресованного в Париж в феврале того года: «Глубокоуважаемый господин редактор! Получила сочинение дедушки Александра Сергеевича и юбилейный номер «Иллюстрированной России», за которые приношу Вам сердечное спасибо! Так было приятно увидеть все фотографии моего племянника Григория, который сейчас на военной службе в России, я видела его в последний раз перед отъездом на юг из Москвы, когда ему было три года. В 1917 году. И я не имела ни малейшего понятия, на что он стал похож, так как писать туда я не смею. Теперь, благодаря Вам, я имею возможность в далёкой Англии провести много приятных часов, читая и перечитывая стихи и прозу дедушки… Если могу быть Вам чем-нибудь полезной здесь, в Англии, пожалуйста, дайте мне знать».
Думается, перед отъездом из России Елена Александровна приезжала в подмосковную Лопасню проститься с тётушками Гончаровыми и с семейством брата Григория Пушкина. И, верно, там, в старинной усадьбе, она впервые встретила племянника Григория (в декабре того тревожного года ему должно было сравняться четыре), и симпатичный малыш не мог не запомниться ей.
А спустя ровно двадцать лет, в 1937-м, она вдруг увидела фотографию уже возмужавшего племянника, воина. В непривычной для неё будёновке, да ещё с… красной звездой. И это-то – потомок древних боярских и дворянских родов! Как разительно переменилась вся жизнь!
Жила ли Елена Александровна тогда у богатых английских родственников в замке Лутон Ху, или врождённая гордость не позволила ей воспользоваться их гостеприимством? Неведомо. Но владелицу замка, леди Зию, внучка поэта по праву родства именовала кузиной.
Да, ей довелось увидеть Лондон, о котором давным-давно грезил её великий дед. «Помнишь ли ты, житель свободной Англии, что есть на свете Псковская губерния?» – вопрошал поэт счастливца-друга из своего сельца Михайловское.
Сколь много упоминаний о Лондоне на страницах пушкинских рукописей!
Это ещё одна европейская столица, куда уносился в мечтах «невыездной» Пушкин! Не случайно его герой Евгений Онегин, только-только увидевший свет, почти англичанин, «как dandy лондонской одет». Он во всём изысканен и следует незыблемым постулатам дендизма. Да и сам Александр Сергеевич не отвергал для себя безупречную английскую моду!
…В феврале 1937-го британская столица чествовала память Пушкина: в юбилейных празднествах деятельное участие приняли правнучки поэта, сёстры леди Зия Уэрнер и маркиза Нада Милфорд-Хейвен. Думается, и Елена Александровна, как самая близкая по родству к поэту в Великобритании, непременно была на тех торжествах.
А в столице Франции дни памяти Пушкина прошли с небывалым размахом. И как созвучен настроению, царившему тогда среди русских эмигрантов, возглас одного из них: «И только теперь, в далёкой разлуке, до конца стало понятным то чувство невозвратной потери, которое возникает при словах: Россия, Пушкин!»
Отозвался на печально-трагический юбилей Иван Бунин: «Страшные дни, страшная годовщина – одно из самых скорбных событий во всей истории России, той России, что дала Его».
Но чувства, владевшие тогда всеми русскими, точно и образно, как некую математическую аксиому, вывел поэт и религиозный мыслитель Дмитрий Мережковский: «Что Пушкин для нас? Великий писатель? Нет, больше: одно из величайших явлений русского духа. И еще больше: непреложное свидетельство о бытии России. Если он есть, есть и она. И сколько бы не уверяли, что её уже нет, потому что самое имя Россия стёрто с лица земли, нам стоит только вспомнить Пушкина, чтобы убедиться, что Россия была, есть и будет».
Так что парижская выставка, посвящённая столетию гибели поэта, обрела величайший духовный смысл для русских изгнанников. И, как ни странно, дарила надежду вновь обрести потерянную ими родину.