Лариса Черкашина – «Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир (страница 2)
Нелишне вспомнить, что с юных лет знакомы поэту все тонкости конской упряжи:
В Кишиневе двадцатилетний Пушкин с упоением предавался верховой езде, и, по воспоминаниям, «бывали дни, когда он почти не слезал с лошади…». Верхом довелось поэту преодолевать и коварные горные тропы.
Да и в Михайловском, во времена опалы, прогулки верхом подобны жизненному эликсиру для поэта:
Случались, однако, и досадные падения. Об одном из них признаётся сам Пушкин князю Вяземскому. Вот строки его письма приятелю, писанного в Тригорском, в гостеприимном доме Прасковьи Александровны Осиповой в январе 1825 года: «Пишу тебе в гостях с разбитой рукой – упал на льду не с лошади, а с лошадью: большая разница для моего наезднического честолюбия».
И, быть может, в строфах «Евгения Онегина» осталось поэтическое толкование того самого незадачливого полёта с лошади или… с лошадью:
Летит с коня, да ещё «вверх ногами», и соперник храброго Руслана – надменный хвастун Фарлаф:
«Отличился» падением с боевого коня и бретёр Зарецкий, «глава повес, трибун трактирный», – автор «Онегина» находит для него уничижительные строки:
Столь несходных «героев», – и незадачливого искателя руки Людмилы Фарлафа, и деревенского «педанта» дуэльного кодекса Зарецкого, – роднит одно немаловажное обстоятельство, – оба они валятся с коней прямо в грязь…
Но вот любопытная деталь: Зарецкий в сражении падает (что само по себе позорно для кавалериста!) с калмыцкого коня. Порода эта идёт от табунных монгольских лошадей, завезённых калмыками в степи Прикаспия ещё в начале семнадцатого века. Калмыцкие лошадки, обычно гнедой или бурой масти, с крупной горбоносой головой, крепко посаженной на короткую шею с кадыком; довольно-таки высокие с сильными мускулистыми ногами. Выносливость их считалась чуть ли не эталонной, – те степные лошадки могли проскакать без отдыха и корма почти сто вёрст! Посему и в русской кавалерии калмыцким коням отдавалось предпочтение, – так что и эта подробность не укрылась от поэта. Старое, почти забытое слово «лошадник», либо знаток лошадей, как нельзя применимо к Пушкину!
…И всё ж, презрев все опасности, что может сравниться с наслаждением от безумной скачки?!
Зато мчаться в санях, запряжённых удалой тройкой, куда как весело!
«Не велеть ли в санки»
«В Крещение приехал к нам в Старицу Пушкин, – вещает радостную новость Алексей Вульф. – “Слава наших дней, поэт, любимый небесами”, – как его приветствует костромский поэт г-жа Готовцева. Он принёс в наше общество немного разнообразия. Его светский блестящий ум очень приятен в обществе, особенно женском. С ним я заключил оборонительный и наступательный союз против красавиц, отчего его и прозвали сёстры Мефистофелем, а меня Фаустом. <..> После праздников поехали все по деревням; я с Пушкиным, взяв по бутылке шампанского, которые морозили, держа на коленях, поехали к Павлу Ивановичу». Яркая живая картинка зимних радостей!
В тверских Павловском и Малинниках, где у Вульфов гостит Пушкин, нередко предаётся он любимой забаве, – однакож, не всё ж верхом, а и в санях, запряжённых добрыми кобылками.
Памятен и другой приезд поэта в тверские края. Среди деревенских забав, удовольствий и трудов летит время, вот уже и ноябрь, близится воскресенье. День рождения пушкинского шедевра! Эту дату – «3 ноября» – Пушкин выводит под первыми строфами «Зимнего утра».
Но почему дано такое название? Поэт всегда точен в словах, событиях, деталях – ведь календарь 1829-го отсчитывает всего лишь начало ноября. Верно, по некоему капризу природы, зима в тверском краю в тот год выдалась необычайно ранней, выпал снег и ударили первые морозцы.
Настало утро, чудесное ноябрьское утро. Счастливейшее в жизни Анны Вульф! Вместе с Пушкиным… Ей так не хочется просыпаться от волшебного сна, открывать полные чувственной неги глаза. Всё же имя той неведомой томной красавицы (а в действительности, увы, нет), к коей обращены эти строки, ныне угадано: