Лариса Черкашина – Богини Пушкина. От «златой весны» до «поздней осени» (страница 10)
Но и Александр принес в жертву любви будущую офицерскую карьеру. Прослужив всего два года в армии, он принужден был выйти в отставку в чине подпоручика, чтобы иметь возможность жениться на своей «душечке»: «Благодарю тебя, Господи, за то, что я женат! Без неё, моей душечки, я бы изныл, скучая. Всё надоедает, кроме жены, и к ней одной я так привык, что она сделалась моей необходимостью! Какое счастье возвращаться домой! Как тепло, хорошо в её объятьях. Нет никого лучше, чем моя жена. Семейная жизнь, освящённая любовью, есть величайшее счастье – она уравновешивает все несчастья наши».
И как тут не вспомнить давнее пророчество поэта, оставленное им в письме к тригорской соседке Прасковье Александровне: «Правда, она (Анна Керн) ветрена, но – терпение: ешё лет двадцать – и ручаюсь Вам, она исправится!»
…Супруги перебрались на житьё в деревушку Сосницы Черниговской губернии, где числилось всего-то пятнадцать душ – «фамильное гнездо» Александра Васильевича.
Молодой муж любил свою Анну нежно и самозабвенно. Вот образец восторженного преклонения перед любимой женщиной, милый в своей безыскусности и искренности.
Из «Записок» А.В. Маркова-Виноградского (1840):
«У моей душечки глаза карие. Они в чудной своей красе роскошествуют на круглом личике с веснушками. Волоса этот шёлк каштановый, ласково обрисовывает его и оттеняет с особой любовью… Маленькие ушки, для которых дорогие серьги лишнее украшение, они так богаты изяществом, что залюбуешься. А носик такой чудесный, что прелесть!.. И всё это, полное чувств и утончённой гармонии, составляет личико моей прекрасной».
Александр Васильевич не перестаёт умиляться красоте своей жены: «Вечер, освещённый луною… И эти глазки блестящие – эти нежные звёздочки – отразятся в душе моей радостью. Краса их светлая заиграет во мне восторгом, так тепло от них! Их ласковый цвет, их свет нежный целуют в сердце меня своими лучами! От них так ясно в душе, при них всё живёт радостию».
К слову, Анна Петровна по-женски тщеславилась тем, что её находили похожей на прусскую королеву Луизу и что будто бы на это сходство обратил внимание сам император Александр I, очарованный красотой королевы.
Более сорока лет жизни Анны с её избранником прошли в любви и… лишениях. Порой даже «полфунта кофе» являлось для супругов некоей несбыточной мечтой. Вместе они растили единственного сына.
Анна, как не единожды признавалась, находила утешение в том, что вместе с мужем «выработала себе счастье». Вот постулаты философии бедности, коим следовали супруги!
«Бедность имеет свои радости, и нам всегда хорошо, потому что в нас много любви… может быть, при лучших обстоятельствах мы были бы менее счастливы, – размышляла она в письме к сестре мужа Елизавете Васильевне, по мужу Бакуниной. – …Мы, отчаявшись приобрести когда-нибудь материальное довольство, дорожим всяким моральным впечатлением и гоняемся за наслаждениями души и ловим каждую улыбку окружающего мира, чтоб обогатить себя счастьем духовным. Богачи никогда не бывают поэтами… Поэзия – богатство бедности» (Сентябрь 1851 г.)
«Муж сегодня поехал по своей должности на неделю, – сообщала Анна Петровна золовке в другом письме, – а может быть, и дольше. Ты не можешь себе представить, как я тоскую, когда он уезжает! Вообрази и пожури меня за то, что я сделалась необыкновенно мнительна и суеверна! я боюсь, – чего ты думала? Никогда не угадаешь! – боюсь того, что мы оба никогда ещё не были, кажется, так нежны друг к другу, так счастливы, так согласны!»
После долгих мытарств Александр Васильевич выхлопотал-таки место в Петербурге: сначала в семье князя Сергея Алексеевича Долгорукова, тайного советника и члена Государственного Совета, а затем – в Департаменте уделов. Денег вечно не хватало, и Анне Петровне приходилось подрабатывать переводами.
И только в 1855 году супруги Марковы-Виноградские перебрались в Северную столицу.
К этому времени относятся и литературные труды Анны Петровны: она пишет воспоминания о Пушкине, Дельвиге, Глинке, Мицкевиче. Вступает в переписку с Павлом Васильевичем Анненковым, биографом Пушкина, и получает от него блистательный отзыв: «Заметками этими Вы поставили себя на степень летописца известной эпохи и известного общества…»
«…Только одна умная женская рука, – уверяет её Анненков, – способна так тонко и превосходно набросать историю сношений, где чувство своего достоинства вместе с желанием нравиться и даже сердечной привязанностью, отличаются разными и всегда изящными чертами, ни разу не оскорбившими ничьего глаза и ничьего чувства…»
Как благодарен ей первый русский пушкинист за те бесценные мемуары! И даже сам, уже довольно маститый литератор, просит автограф у автора – былой пушкинской музы, ставшей при жизни легендой.
Судьба сведёт Анну Петровну ещё с одним великим человеком – Иваном Сергеевичем Тургеневым. Он побывал у неё в гостях в день именин хозяйки – 3 февраля 1864 года, о чём не преминул сообщить во Францию возлюбленной Полине Виардо: «Вечер провел у некой мадам Виноградской, в которую когда-то был влюблен Пушкин. Он написал в честь её много стихотворений, признанных одними из лучших в нашей литературе. В молодости, должно быть, она была очень хороша собой и теперь еще при всем своем добродушии (она не умна) сохранила повадки женщины, привыкшей нравиться. Письма, которые писал ей Пушкин, она хранит как святыню. Мне она показала полувыцветшую пастель, изображающую ее в 28 лет – беленькая, белокурая, с кротким личиком, с наивной грацией, с удивительным простодушием во взгляде и улыбке… немного смахивает на русскую горничную а-ля Параша. На месте Пушкина я бы не писал ей стихов».
Жёстко. Но вряд ли и Александр Сергеевич, окажись он «на месте» Тургенева, полюбил бы – да ещё столь пламенно и безответно! – отнюдь не обаятельную, хотя, безусловно, талантливую певицу Полину Виардо.
Слава Богу, Анне Петровне не довелось прочесть сей пристрастный отзыв, чуть сглаженный замечанием: «Приятное семейство, немножко даже трогательное!»
В ноябре следующего года Александр Васильевич вышел в отставку с чином коллежского асессора и весьма скромной пенсией. В Петербурге на неё было не прожить – пришлось супругам покинуть блестящую столицу.
Начались новые скитания: сельцо Сосницы, Москва, тверские поместья, Киев, Лубны…
Александр Васильевич всю жизнь вел не лишенные наблюдательности и остроумия записи: «…Лубны достойны замечания по своему древнему живописному положению и прекрасному климату. Верно, тут в древности промышляли лубом, а может, как некоторые думают, любовью, и от того и город получил свое название».
В «Записках» Маркова-Виноградского немало острот, шуточных стихов и эпиграмм, приписываемых Пушкину, кои со слов любимой «душечки» и современников поэта он добросовестно переносит в тетради. Поистине, его записки-дневники настоящий кладезь для будущих историков, ведь на старых страницах оживают воспоминания об известнейших личностях: Николае I, Крылове, Александре II, Жуковском, графе Михаиле Вильегорском, князе Сергее Долгоруковом, Филиппе Вигеле… Достало в них места и необычным свидетельствам: так, поэт Евгений Баратынский имел якобы намерение жениться на Ольге Пушкиной!
Живо и образно повествует Александр Васильевич о близких ему семействах: Полторацких, Вревских, Мамоновых, Понафидиных, Львовых, Олениных, Безобразовых…
Странствиям супругов, казалось, несть конца. Не было и своего дома – останавливались Марковы-Виноградские то у родных, то у друзей. А бедность с пугающей быстротой гналась за ними по пятам. Анна Петровна пыталась заняться переводами – такие попытки она делала прежде, еще при жизни Пушкина, обращаясь к нему за советом, – но из той затеи ничего не вышло. Дошло до того, что ей пришлось расстаться с последним сокровищем – письмами Пушкина: продать их по пяти рублей за штуку!
Надо отдать должное Алексею Вульфу, кузену и былому любовнику Анны, однажды он пришел на помощь, прислав ей сто рублей. «Бедная моя старушка прослезилась, – с умилением замечал её муж, – и поцеловала радужную бумажку, так она пришлась кстати…»
Есть в том некая странность: Александр Васильевич никогда не называл жену по имени, а только ласково, по-домашнему: «мамаша», «старушка», «голубушка моя родная», «моя милая голубушка». Престарелая «блудница» долгой страдальческой жизнью вполне искупила былые грехи.
В венке из мифов и легенд
Защитой от вечной бедности, граничившей с нищетой, служила Анне поэтическая слава, словно в утешение данная ей свыше. Екатерина Синицына, «поповна», бывшая воспитанница Павла Ивановича Вульфа, вспоминала: «Через несколько лет встретила я в Торжке у Львова А.П. Керн, уже пожилою женщиною. Тогда мне и сказали, что это героиня Пушкина – Татьяна[5].
Эти стихи, говорили мне при этом, написаны про её мужа, Керн, который был пожилой, когда женился на ней. Анна Николаевна Вульф, по моему мнению, не подходила к Татьяне, она была уже зрелая, здоровая такая, когда я её видела».
Да и сама Анна Петровна свято веровала в «родственную» сопричастность с милой Татьяной, приводя тому знакомые поэтические доводы: