Ларенто Марлес – Нанотехнологии и неизбежное будущее в стиле киберпанк (Часть 1) (страница 6)
Представьте мир через пятьдесят лет, где высший класс живет до 150 лет, сохраняя молодость и остроту ума, а низший класс, не имеющий доступа к наномедицине, живет по-старому, до 70-80, старея и болея. Это уже не просто классовая борьба, это видовое различие. Появится расизм нового типа – не по цвету кожи, а по качеству кода. «Натуралы», «дикие», «исходники» – так будут называть тех, кто не прошел редактуру. Их не будут брать на ответственные должности, потому что их мозг работает медленнее, их реакции ненадежны, они могут заболеть и пропустить работу. Они станут вторым сортом, биологическим мусором в мире сияющих полубогов. И чувство несправедливости, которое будет кипеть в жилах этих «обычных» людей, будет страшнее любого революционного гнева прошлого. «Почему я должен умирать, а он нет? Просто потому что у его отца было больше денег на счету в момент зачатия?»
Я часто беседую с футурологами, которые рисуют радужные картины всеобщего процветания. Они говорят: «Технологии подешевеют, как смартфоны. Сначала они у богатых, потом у всех». Да, возможно. Но временной лаг между «сначала» и «потом» может составить два-три поколения. И за это время разрыв станет непреодолимым. Тот, кто получил апгрейд мозга первым, использует этот усиленный интеллект, чтобы придумать еще более совершенные технологии и еще больше увеличить отрыв. Это гонка по экспоненте, где отстающий навсегда выбывает из игры.
Однако есть и другой аспект, который мы редко обсуждаем, – эстетика и стандартизация. Когда у вас есть возможность выбрать внешность ребенка по каталогу, что вы выберете? Скорее всего, то, что считается «красивым» в данный культурный момент. Симметричные лица, высокий рост, определенный разрез глаз. Это приведет к пугающей гомогенизации человечества. Мы рискуем потерять уникальные, «неправильные» лица, которые делают толпу живой. Мы увидим улицы, заполненные вариациями одной и той же идеальной модели, растиражированной миллионами копий. Красота потеряет свою ценность, потому что станет нормой, стандартом, базовой комплектацией. И тогда, возможно, в моду войдут уродства. Шрамы, асимметрия, генетические сбои станут признаком элитарности, признаком того, что ты можешь позволить себе быть несовершенным в мире глянцевого совершенства. Это парадокс моды, который мы наблюдаем уже сейчас, но в будущем он коснется самой плоти.
Возвращаясь к Анне и Сергею. Они заканчивают выбор. С их счета списана сумма, равная стоимости хорошего дома. Они выходят из клиники на улицу, где идет дождь. Обычный, грязный городской дождь, который падает на всех одинаково. Но они уже чувствуют себя другими. Они несут в себе тайну, проект будущего. Анна кладет руку на живот, которого еще нет, но в котором уже запланировано совершенство. Она чувствует облегчение, но где-то в глубине души, в том темном уголке, куда не добирается свет рациональности, скребется сомнение. Она думает о том, сможет ли она любить этого идеального незнакомца так же сильно, как любила бы своего, родного, несовершенного ребенка с глазами мужа и склонностью к грусти. Она не знает ответа. Никто из нас не знает.
Мы разрушили биологическую лотерею, потому что хотели справедливости и контроля. Мы хотели избавить своих детей от боли. Это благородное желание. Но, уничтожая случайность, мы уничтожаем и чудо. Чудо встречи с неизвестным, которое происходит каждый раз, когда рождается человек. Мы превращаем рождение в производство. И главный вопрос, который стоит перед нами в этой первой главе новой истории человечества: сможем ли мы сохранить душу в мире, где тело стало просто конструктором?
Чтобы понять масштаб изменений, нужно осознать, что мы впервые в истории вмешиваемся в святая святых – в зародышевую линию. Изменения, которые Анна и Сергей внесли в геном своего ребенка, не исчезнут с его смертью. Они передадутся его детям, и детям его детей. Они запустили новую ветвь эволюции. Если они удалили ген тревожности, этого гена больше не будет в их роду. Никогда. Это ответственность, от которой перехватывает дыхание. Мы становимся соавторами эволюции, перехватывая перо у слепой природы. Природа писала черновики миллиарды лет, безжалостно вычеркивая неудачные варианты вымиранием. Мы же хотим писать сразу набело. Но умеем ли мы писать? Хватит ли нам мудрости не удалить абзац, который кажется лишним сейчас, но окажется критически важным через сто лет?
Примером такой опасной самонадеянности может служить история с серповидноклеточной анемией. Это тяжелое генетическое заболевание, но один экземпляр этого гена защищает носителя от малярии. Если бы мы, руководствуясь только желанием «исцелить», полностью вычистили этот ген в регионе, где свирепствует малярия, мы могли бы погубить популяцию. Генетика – это сложнейшая экосистема, где всё взаимосвязано. Улучшая память, мы можем усилить травматичность воспоминаний, сделав невозможным прощение и забвение боли. Повышая болевой порог, мы можем лишить организм сигнальной системы, предупреждающей об опасности. Мы дергаем за ниточки сложнейшего гобелена, видя лишь крошечный его фрагмент.
И все же, колесо запущено. Остановить его невозможно. Запреты на государственном уровне приведут лишь к «генетическому туризму». Если в Европе запретят создавать дизайнерских детей, богатые родители полетят в Азию или на оффшорные плавучие клиники в нейтральных водах. Желание дать своему потомству лучшее – самый сильный инстинкт, сильнее любого закона. Поэтому нам нужно не запрещать, а учиться жить с этим. Нам нужна новая этика, новая философия и новая психология для мира пост-лотереи.
Представьте разговор отца с сыном через тридцать лет. Сын, высокий, красивый атлет с блестящим интеллектом, смотрит на своего стареющего, лысеющего отца с букетом хронических болячек. – Почему ты не сделал себя таким, как я, пап? – спрашивает он. – Тогда не было таких технологий, сынок, или они были слишком дороги, – отвечает отец. – Но ты мог бы сделать это сейчас. Взять кредит. Продать дом. Зачем ты цепляешься за это старое тело? И отцу придется объяснять, что его шрамы, его морщины, его слабая спина – это карта его жизни. Что его несовершенства – это доказательство его подлинности. Что он не хочет быть «отредактированным», потому что боится, что вместе с болью в коленях исчезнет и память о том, как он заработал эту боль, строя дом для своей семьи. Этот диалог поколений будет сложнее, чем вечный конфликт «отцов и детей». Это будет конфликт «создателей и созданий», «оригиналов и ремастеров».
Но есть и надежда. Надежда на то, что, освободившись от диктатуры биологии, мы сможем направить нашу энергию на что-то большее, чем просто выживание и борьба с болезнями. Если человечеству не нужно будет тратить колоссальные ресурсы на лечение рака, диабета, деменции – потому что мы исключим их из нашего кода, – какой взрыв творческой и научной активности это может породить? Если каждый человек будет рождаться с потенциалом гения, как быстро мы решим проблемы экологии, энергетики, освоения космоса? Может быть, конец биологической лотереи – это начало эры Разума с большой буквы. Мы перестанем быть жертвами обстоятельств и станем хозяевами своей судьбы.
Психологическая трансформация, которую нам предстоит пройти, заключается в переходе от мышления «дефицита» к мышлению «изобилия». Мы привыкли конкурировать, потому что хороших генов мало, ресурсов мало, здоровья на всех не хватает. Но если здоровье и интеллект становятся воспроизводимым ресурсом, конкуренция может смениться сотрудничеством. Зачем завидовать соседу, если ты можешь пойти в клинику и стать таким же умным и красивым? Зависть, как эволюционный механизм, может отмереть за ненадобностью. Но на ее месте может возникнуть экзистенциальная скука. Если всё достижимо, если нет борьбы, в чем тогда смысл?
В компьютерных играх есть режим «God Mode» – режим бога, когда игрок бессмертен и всемогущ. Обычно игроки включают его, чтобы развлечься, но очень быстро выключают. Потому что играть становится неинтересно. Нет риска – нет азарта. Нет возможности проиграть – нет ценности победы. Человечество сейчас стоит с пальцем, занесенным над кнопкой «God Mode» в реальной жизни. И нам нужно очень хорошо подумать, как мы будем играть в эту игру, чтобы не умереть от скуки в наших совершенных телах посреди нашего совершенного мира.
Возможно, мы начнем придумывать себе искусственные ограничения. Создавать новые виды спорта, где запрещены импланты и генетические модификации. Ценить «натуральное» вино, «натуральные» отношения и «натуральные» ошибки. Мы будем искать хаос, потому что порядок станет удушающим. И в этом поиске мы, возможно, заново откроем для себя то, что делает нас людьми. Не наша сила, не наш интеллект, а наша уязвимость. Наша способность ошибаться, падать, разбивать колени, плакать от боли и вставать снова. Именно это делает нас живыми. И никакая технология, никакой CRISPR, никакой наноробот не сможет это сымитировать.
Когда Анна и Сергей вернутся домой, они будут молчать. Каждый из них будет думать о том существе, которое сейчас начинает делиться в инкубаторе. Это уже не просто их ребенок. Это послание в будущее. Это надежда на то, что он будет счастливее их. И страх, что он будет настолько другим, что они никогда не смогут его по-настоящему понять. Но выбор сделан. Биологическая лотерея закрыта. Касса опечатана. Теперь мы играем не в кости, мы играем в шахматы. И каждый ход записан.