lanpirot – Товарищ "Чума" (страница 8)
— А так повесят нас, дура! — истошно заорала мамаша. — Как Голубевых! Они тоже подранка-солдатика прятали! А теперь всей семьёй рядком на станичной площади на фонарях висят! А я ещё жить хочу! Хочу, понимаешь?
Ох, нихрена же себе! Неужели и до таких зверств гады докатились, что гражданских за сокрытие наших пацанов на столбах вешают, как фрицы в Великую Отечественную?
— Чем так жить — лучше сдохнуть! — Не унималась и девчушка. — Но одного-двух гадов я на тот свет с собой обязательно прихвачу! У меня граната есть!
— Ох, божечки-божечки! — вновь запричитала женщина. — За что нам всё это? Умерла мать, и сила её ушла… А я, дура, надеялась, что тебе дар бабкин отойдёт! Ума немного прибавит! Ведь родня же! Кровная! И задаток у тебя хороший имеется… Жаль мне не достался… Уж, почитай, сколь поколений дар ведовской в нашей семье из рук в руки переходил, и не счесть… — Мамаша громко шмыгнула носом. — Но никогда ещё сила на сторону не уходила…
— Мама! — неожиданно резко воскликнула дочка и, похоже, даже ножкой топнула в сердцах. — Ну что вы несёте? Совсем с ума сбрендили уже со своим колдовством! Нету его! Не бывает! И хватит уже об этом бесконечно талдычить! Если ты не заметила — горе у нас! Бабушка умерла!
Стоп! Узнавание пришло совершенно неожиданно — этот голос я действительно уже слышал. Только он был слегка ниже, грубее и сорван истошным криком. Голос старухи-ведьмы. Акулины. А этот, задорный и молодой — его полная копия! И зовут эту девчушку-комсомолку точно так же. Акулинка-Акулина. Ведьмина внучка, выходит…
Так, по ходу, теперь я чего-то не догонял. Ведь старуха-ведьма «божилась», что никакой кровной родни у неё не осталось. И её золовка, что меня с пацанами у ворот встретила, о том же самом талдычила. Поэтому и дар, дескать, передать некому. В жутких муках умирала…
А у нее, выходит, и дочка есть, и внучка. Да ещё и «с задатком», под ведьмовскую силу заточенным. Это, что же выходит? Развела меня старая карга? Всунула невесть что, а могла бы… Да нет, не может такого быть! Я бы ложь сразу почувствовал. Правду старуха говорила. Так претворяться, никакого лицедейства не хватит.
Не понимаю, как такое может быть. Но, как бы то ни было, а я жив! И вполне сносно себя чувствую: дышится не в пример легче, можно сказать, совсем без проблем. Да и осколочные совсем не беспокоят, как будто их и не было никогда. Только голова болит немного и кружится, словно с глубокого перепоя.
Видать, основательный сотряс после контузии так просто не прошёл… Ага, а всё остальное прошло? Нет, не бывает так! Ты уже дядька взрослый, понимать должо̀н. Черт! Запутался я совсем! Пора, наверное, выходить «из спячки». А там — будь, что будет! Главное, что живой, а с остальным разберемся по ходу пьесы.
Сначала я легонько пошевелил пальцами на ногах. Ведь после ранения я их совсем не чувствовал. Ни пальцев, ни самих ног. Есть подозрение, что каким-то осколком повредило позвоночник, либо нервы перерубило. И, к моей несказанной радости, у меня всё прекрасно получилось! Ноги в норме!
Следом я пошевелил пальцами левой руки — норм, работает! А затем правой, которая была крепко стиснута чем-то «сухим и постепенно остывающим». И я прекрасно знал, что это такое. Моя ладонь до сих пор лежала в руке умершей старухи-ведьмы, сведенной предсмертной судорогой. Мои пальцы оказались зажаты словно в тисках. И я, чтобы не привлекать внимания дочки с мамашей, принялся потихоньку их оттуда выкручивать.
— Ну, и что мы с тобой теперь делать будем? — Голос мамаши неожиданно «сменил оттенок», насыщаясь черными вкраплениями приближающейся депрессии и меланхолии. — Конец нам с тобой, доча, пришёл… Еще твоя пра-пра-прабабка предсказывала закат Ведьминой балки, и конец всей нашей семье… Похоже, что это время пришло…
— Мама, да вы что, совсем не в себе? — А вот Акулинка продолжала полыхать неумной энергией. — Бабушку похоронить надо, а затем вещи собрать — и к партизанам, в лес…
— Не смей так с матерью… — Даже задохнулась от возмущения женщина. — Какие партизаны? Летом ещё туда-сюда, а как мы зимой в лесу выживать будем? Без крова, без еды, без…
Подумать, откуда здесь партизаны ()я не успел — с улицы в дом неожиданно донесся громкий звук приближающейся техники. Если я ничего не путаю — пары мотоциклов. Причем, звук настолько характерный, что я вначале и не поверил, что это именно он. Точно так же работал трофейный дедовский агрегат, который он притащил с войны.
Дед ездил на нём до самой смерти, больше пятидесяти лет! И не сказать, чтобы слишком часто его чинил. Но откуда здесь взялась такая раритетная техника? Наверное, я все-таки что-то попутал — больная голова еще плохо соображала.
Мамаша, видимо, выглянув в окно, заполошно воскликнула:
— Ну, всё, доча — приплыли! Немцы до нас на мотоциклах приехали! Видать, донес уже кто-то…
А я, открыв глаза, реально-таки прифигел. Сквозь распахнутое окошко мне было прекрасно видно подъезжающих к дому людей на двух мотоциклах и в военной форме. И форма эта была мне прекрасно знакома по многочисленным художественным и документальным фильмам о Великой Отечественной — ибо она была военной формой солдат Третьего Рейха.
[1] «На поле танки грохотали» — (другие варианты песни — «По полю танки грохотали» и «Танкист») — советская военная песня. Песня сложена во время Великой Отечественной войны. Представляет собой переделку старой донбасской песни «Молодой коногон», созданной в начале XX века, где рассказывается о гибели рабочего на шахте. Впервые песня о коногоне прозвучала в 1936 году в фильме Леонида Лукова «Я люблю», где её поют молодые донецкие шахтёры.
https://www.youtube.com/watch?v=xGbyMAeY704
Глава 5
С какого хрена в районе боевых действий разъезжают на реально раритетных моциках гребаные реконструкторы, никак не укладывалось у меня в голове. Или это у особо отмороженных нацгвардейцев, буквально преклоняющихся перед нацистской атрибутикой Третьего Рейха, напрочь чердак унесло? И они решили полностью на фашистскую форму перейти? Или это немецкие наемники, решившие немного поиграть в войнушку на нашей территории в поганых дедовских мундирах?
Но, нет, как-то не укладывался подобный бред у меня в голове. Слишком уж натуральным всё выглядело. Как могло бы быть в действительности во время войны, окончившейся восемьдесят лет назад. Всё-таки от современных реконструкций завсегда «попахивает» какой-то ненатуральностью, что ли. А здесь — на редкость полное погружение, как будто меня действительно в прошлое забросило.
Пока я внимательно следил сквозь прищуренные веки за заезжающими во двор «фрицами», градус истерии достиг в избе немыслимых пределов. Мамашка, оказалась сухощавой женщиной лет сорока, довольно приятной наружности. Она носилась с причитаниями по хате из угла в угол, как угорелая выдирая себе волосы на голове, явно не представляя к чему приложить усилия.
Её дочурка — ну очень симпатичная стройная девчушка, явно не старше двадцати пяти, напротив, проявляла чудеса выдержки и благоразумия. Первым делом она бросилась ко мне, и резко встряхнула, как будто бы пытаясь привести меня в чувство.
— Товарищ, очнитесь! Товарищ! — громко шептала она, продолжая трясти меня с неимоверной силой. — Немцы! Надо уходить! Ну, очнитесь же! Пожалуйста!
Изображать из себя овощ больше не было никакого смысла. Я распахнул глаза и резко уселся на жалобно скрипнувшей кровати. Акулинка, явно неожидающая от меня подобной прыти резко сдала назад и застыла в некотором отдалении.
Её мамаша тоже застыла «на полушаге» соляным столбом, что-то беззвучно шевеля губами.
— Какие немцы, красавица? — первым делом произнес я, пытаясь выдернуть руку из мертвой (в самом прямом смысле этого слова) хватки закоченевшей старухи.
Но холодные костлявые пальцы ведьмы, несмотря на всю их видимую хрупкость, казалось, были сделаны из крепчайшей стали. Мне никак не удавалось освободить свою руку — даже ладонь уже успела посинеть.
— Очнулся, болезный… — неожиданно громко выдохнула мамаша. — Как всё не вовремя — за живого красноармейца немцы с нас точно две шкуры спустят… И сила ушла…
— Мама, заткнитесь! — зашипела Акулинка, вновь подскакивая ко мне. — Товарищ, с вами все в порядке.
— Всё в порядке… — заторможено произнес я. — Всё, кроме немцев. Откуда здесь эти ряженые?
— Ой, вы совсем ничего не помните? — Акулинка прижала руки к лицу. — Осколочное в голову у вас было, и контузия сильная.
— Контузию помню… Немцев нет…
— Вам спрятаться надо! — Девчушка подхватила меня под свободную руку, пытаясь поднять с кровати.
У неё это практически поучилось, но… Застрявшая в железной спинке кровати рука, на которой продолжала висеть мертвым грузом окоченевшая старуха-колдунья, дернула меня назад. Не удержавшись на ногах, я вновь плюхнулся задницей на заскрипевшую панцирную сетку.
— Я бы рад спрятаться… — Я виновато улыбнулся и пожал плечами. — Но вот ваша бабушка меня не хочет отпускать. Понравился, наверное… — Как обычно не к месту «пошутил» я. Привычка, что ли, дурацкая такая.
— Ой, мамочки! — Испуганно взвизгнула девчушка, неожиданно рассмотрев, какой неразлучной парой мы стали с её бабулей.
Ну, вот, опять из меня «черный юмор» сплошным потоком попер. После двух лет войны, пропитался я этими специфическими шутками по самое небалуйся! Хорошо еще, что вслух этого не сказал.