lanpirot – Товарищ «Чума» 12 (страница 23)
Он согласно кивнул, и в его глазах загорелся уже знакомый мне огонёк исследователя, получившего в распоряжение самую невероятную и пугающую загадку вселенной. Теперь у профессора Трефилова был мощнейший стимул упаковать и перевезти всё на нашу секретную базу в рекордные сроки. Он уже мобилизовался, его взгляд стал острым и командным.
— Эй, товарищи! — крикнул он грузчикам, молодым ребятам в форме НКВД, и его голос снова обрёл стальную профессорскую твердость. — Аккуратнее с этим ящиком! Это же не кирпичи, в конце-то концов! Быстрее, товарищи, быстрее! У науки нет времени на проволочки! Поторапливаемся, но аккуратно, товарищи! Наш груз куда ценнее золота!
Я с трудом сдержал улыбку, наблюдая за метаморфозой. Еще минуту назад Бажен Вячеславович был на грани когнитивного разрыва, а теперь, получив цель, он преобразился в эталон советского научного руководителя — требовательного, энергичного и невероятно эффективного. Он носился между грузовиками, лично проверяя крепление тросов, заглядывая под деревянные планки ящиков и покрикивая на солдат, которые, надо отдать им должное, и без того работали с предельной собранностью.
— Бажен Вячеславович, дорогой, всё будет хорошо, — заметил я, подходя ближе. — Не волнуйтесь — ребята свою работу знают.
— Не бойтесь, товарищ Чума, я не волнуюсь! — отозвался он, на ходу протирая платком испачканные в пыли стекла пенсне. — Просто им нужно дать понять исключительную ценность оборудования! Представляете, какая это ответственность?
Я представил. Я-то как раз представлял себе это очень хорошо. И пока профессор суетился вокруг ящика с магнитометрическими датчиками, я поймал себя на мысли, что мне почти завидно. Его мир, пусть и перевернутый с ног на голову моим рассказом, оставался чистым, упорядоченным миром исследователя.
Ад для него был новой, пусть и пугающей, но всё же научной парадигмой. Для меня же это был воняющий серой и болью «каземат» мироздания, из которого я только что чудом выбрался, едва не оставив часть души в качестве залога. Не скрою, без поддержки Князей Ада завалить Раава было бы на порядок сложнее, но Ад — это Ад…
Наконец, последний ящик был погружен в кузов, брезент надежно закреплен, и наш маленький кортеж тронулся в сторону базы. Мы ехали с профессором в одной машине, и первую половину пути он молчал, уставившись в запотевшее стекло, за которым проплывали унылые подмосковные пейзажи. Я видел, как шевелятся его губы, будто он ведет беззвучный диалог с самим собой, пытаясь увязать теорию относительности с температурой Стигийского болота.
И лишь когда мы свернули на знакомую грунтовую дорогу, ведущую к нашей конечной точке, он обернулся ко мне. В его глазах уже горел холодный и выверенный свет аналитического ума.
— Так, товарищ Чума, — тихо, но очень четко произнес он. — Обещанный час настал (я не стал уже напоминать, что оборудование еще надо распаковать, установить и настроить). Начинайте, прошу! И начните, пожалуйста, с самого начала. Что, черт возьми, заставило вас пойти на сделку с… с этой поистине инфернальной сущностью? И что, если не секрет, стало вашей «валютой» в этих переговорах? И вообще, как вы смогли туда попасть? Ведь обычной дороги в Ад не существует? И вообще, где… а точнее, в каком измерении он находится?
Я глубоко вздохнул, глядя на приближающиеся ворота нашей базы. Вопросы сыпались из профессора, словно из Рога Изобилия. Но отступать было некуда. Теперь предстояло самое сложное — перевести собственный «адский опыт» на сухой язык фактов, которые и лягут в основу очередного безумного отчета для товарища Сталина.
[1] Инве́рсия (от лат.
Глава 14
30.10.1942 г. СССР.
Окрестности с. Орловка.
Городищенский р-н
Сталинградской обл.
Донской фронт.
Старший политрук Крутов и командир 167-го сапёрного батальона 64-ой стрелковой дивизии Семенов в очередной раз читали Приказ НКО за номером 777. Потом курили, потом снова перечитывали, потом опять курили. Причём всё это в гробовой тишине и с одинаковыми каменными лицами.
В землянке командира дым стоял коромыслом, и не только от сгоревшего табака, но и от чадящей буржуйки. Несколько дней подряд шел дождь со снегом, и дрова отсырели. Остро пахло мокрыми шинелями, прогорклым свиным жиром и канифолью, смесью которых пропитывали сапоги. Горящая коптилка отбрасывала на бревенчатые стены прыгающие тени.
— Ну что, товарищ старший политрук? — первым нарушил тишину Семенов, отодвигая от себя листок с копией приказа. — Доигрались? За что боролись, на то и напоролись? Капелланы… Отпевания… И это боевых частях? Как думаешь, Пётр, может и нам с тобой к попам на исповедь перед атакой сходить? Или прямо здесь, под «тридцатьчетверкой», соборование[1] принять?
Крутов скупо улыбнулся, снял круглые очки с треснувшей правой линзой и принялся методично протирать стекла, время от времени на них дыша.
— Приказ есть приказ, товарищ командир. Подпись товарища Сталина — тут и обсуждать нечего.
— Да я и не обсуждаю! — Семенов встал с лавки и принялся нервно вышагивать по тесной землянке. — Я даже понять того, что там написано, не могу! Какие к еб…м фрицы-умертвия? Живые мертвецы, твою мать? Я воюю с июля сорок первого — успел на всю оставшуюся жизнь насмотреться на этих мертвяков… Тихие, спокойные, прелесть, а не фрицы! И ни один мертвяк еще не поднялся и винтовки в руки не взял! Живые воюют, черт возьми, живые! Раненые, контуженые, озверевшие, но живые! А не… — он грохнул кулаком по столу, — не восставшая нечисть! Мракобесие какое-то, право слово! Даже противно! Чего они там, наверху, совсем с глузда съехали?
— А ну тихо, Савелий! — шикнул на комбата старший политрук, метнув взгляд на дверь — плотно ли зарыто? — Наговоришь сейчас себе на штрафбат!
— А! — отмахнулся Семенов. — Дальше фронта не сошлют! А мы и так уже здесь.
Политрук водрузил очки на нос и вновь взял в руки приказ. В линзах запрыгало отражение тусклого огонька коптилки.
— В приложении сказано — про это даже фильм сняли. Скоро, наверное, кинопередвижки по частям поедут. И научное обоснование имеется. Факты…
— Какие, к черту, факты! — взорвался командир. — Это что же получается? Мы тут, атеисты, комсомольцы и коммунисты, за новую жизнь в семнадцатом кровь проливали, за то, чтобы попов этим самым местом поставить, а теперь — разворачивайся на сто восемьдесят градусов? «Всячески способствовать»? Да за что же мы тогда боролись? За новую власть Советов или за старую, с кадилами и крестными ходами?
Крутов тяжело вздохнул. Он понимал возмущение комбата, разделяя его всей душой.
— Сам когда-то в юности с красными флагами и транспарантами ходил на демонстрации против мракобесия. А теперь…
— А мы ведь боролись, Петр Иванович! За свободу крестьян и трудового народа от поповских морд! А приказ… — Он постучал сухим пальцем по столу, — приказ гласит, что попы… Попы, представляешь? «Действенное оружие». Против чего, тля, это оружие? И нам еще вменяется «беречь» этих… Под личную ответственность. Вплоть до трибунала… Как жить дальше, Петя? Как воевать?
— Как воевали, так и воевать будем, Савелий Дмитрич! Глядишь, время-то и покажет. Но приказ есть приказ, товарищ командир! А мы люди военные! — Он произнес последние слова с особой, железной интонацией. Интонацией политрука, который не имеет права сомневаться.
Семенов тяжело опустился на табурет, поставил локти на стол, схватившись ладонями за голову.
— Стыдно мне, Петя…
— Понимаю, — кивнул политрук. — Значит, так: завтра к нам в батальон прибудет некий отец Гермоген — первый батальонный капеллан. Вот и посмотрим, что это за фрукт и чего он может.
— Да чего он там может, кроме «Отче наш»?
— А с мертвецами… — политрук горько усмехнулся. — С живыми и неупокоенными мертвецами будем разбираться по факту появления. Если, конечно, они появятся.
Оба замолчали, глядя на желтеющий листок с грозной подписью. За стеной землянки слышался отдаленный грохот канонады — привычный, земной, человеческий. А в приказе говорилось о войне с чем-то совсем иным, древним и жутким, во что они оба отказывались верить.