lanpirot – Кремлевский кудесник (страница 31)

Старик медленно подошел к главной рабочей стойке, набитой электроустановками и приборами. Его сухие костлявые пальцы, еще недавно судорожно сжимавшие обертку, теперь легко и уверенно скользнули по корпусу нового векторного анализатора цепей.

— Ого, — тихо и с нескрываемым восхищением выдохнул он. — Такого в моё время не было… — Его пальцы с неожиданной нежностью коснулись осциллографа. — Хорошо тут у вас… Очень хорошо! — проговорил старик, и в его голосе звучала неподдельная, почти детская радость, которому, наконец-то подарили желанную игрушку. — В пятьдесят шестом я о таком только мечтать мог. А этот блок… Да вы, я вижу, старались… Матчасть — просто сказка! Прямо руки зачесались…

Его похвала заставила Лёву и Мишку выпрямиться с гордостью. А Эраст Ипполитович, казалось, на мгновение забыл даже о нашем присутствии. Он прохаживался перед многочисленными стеллажами, пробегал пальцами по кнопкам и ручкам приборов, кивал сам себе, что-то бормоча под нос.

Его восхищенный взгляд, скользя дальше, вдруг наткнулся на какой-то объект в дальнем углу лаборатории, прикрытый белой простыней. Из-под ее края виднелась матовая металлическая поверхность стола и горка колотого льда, от которой стелился легкий туман.

Разуваев сделал несколько неуверенных шагов в сторону прозекторского стола, к которому тянулись шланги. Он протянул руку и недрогнувшими пальцами поддел край белой простыни и откинул ее в сторону. Под простыней лежало тело мужчины. Кожа трупа была мертвенно-бледной, местами с синеватым оттенком, а торс и конечности были густо присыпаны льдом, который медленно таял и испарялся в теплом воздухе подвала.

Эраст Ипполитович замер, вглядываясь в черты лица, которые еще не тронули явные признаки разложения. Он медленно обернулся ко мне. Вся его былая оживленность исчезла, сменившись напряжённой серьезностью.

— Это и есть… объект для «Лазаря»? — тихо спросил он.

Я лишь молча кивнул. В его глазах читалась не потребность в подтверждении, а уже начавшийся анализ и оценка масштабов поставленной перед ним задачи.

— Эраст Ипполитович, вы, наверное, ещё не обедали? — спросил я. — Может, сначала в столовую? Моё положение обязывает кормить нового сотрудника с первого же дня. А потом уже и за дела…

Старик оторвал взгляд от тела и посмотрел на меня таким взглядом, будто только что осознал, где находится. Затем он скептически хмыкнул.

— В столовую? Простите великодушно, Родион Константинович, но нет. После двадцати лет в… в том месте… я, как-то, отвык от большого скопления людей. Шум, гам, грохот посуды, чужие глаза… — Он нервно провёл рукой по лицу и зябко передёрнул плечами. — Если можно, я бы перекусил прямо здесь…

Я понимающе кивнул. Его реакция была более чем предсказуемой.

— Лёва, Мишка, — обернулся я к помощникам, — идите, сами пообедайте. А нам, пожалуйста, захватите что-нибудь на вынос. Если поварихи заартачатся и не дадут, возьмите нам в буфете бутербродов там, или булочек — что будет, то и тащите. А чаю мы здесь сами заварим.

— Да без проблем, шеф! — бодро откликнулся Михаил, сбрасывая забрызганный какими-то реактивами халат.

— Минут за двадцать управимся, — добавил Лев, выключая паяльник.

Они быстро собрались и вышли, оставив нас в лаборатории с профессором и безмолвным холодным «подопечным». Тяжёлая дверь захлопнулась, и в подвале воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гулом оборудования.

Эраст Ипполитович снова подошёл к столу с мертвецом. Он уже не смотрел на лицо трупа, его прищуренный взгляд внимательно оценивал состояние экспериментального образца.

— Родион Константинович, — произнёс он, — скажите, сколько времени прошло с момента смерти?

— Больше полутора суток, — ответил я старику.

— Плохо, батенька! Весьма плохо! — кисло поморщился профессор. — Слишком много времени прошло.

— Да, я знаю, Эраст Ипполитович… — виновато развел я руками. — Но ситуация такая — что нам нужен именно этот «подопечный».

— А вы бы меня посвятили в эту вашу ситуацию, — усмехнулся старикан. — Может, я чего и предложил бы.

Старый профессор ждал, его взгляд, острый и проницательный, буквально впивался в меня, требуя ответа. Тишина в подвале стала почти осязаемой, давящей. Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Отступать было некуда. Я рассказал Разуваеву и про маньяка — похитителя детей, и про ту информацию, что он унёс с собой в могилу.

— Пропавших детей ищут до сих пор, но безрезультатно… — Мои слова повисли в воздухе подвала, тяжёлые и безрадостные. — А этого, — я указал на труп, — нашли через сутки после последнего похищения, в его же квартире. При задержании он оказал сопротивление, и… вот результат. Допросить не успели. Где дети — знает только он. А он, как видите, — я кивнул в сторону стола, — не слишком-то разговорчив. Единственный шанс их найти — это заставить его ожить, хотя бы на кратчайший миг, чтобы я мог считать информацию с его мозга. Ваш «Лазарь» — последняя надежда для этих детей.

Эраст Ипполитович слушал, не перебивая, его цепкий взгляд скользил то по моему лицу, то по замысловатому оборудованию, что стояло рядом со столом — всё то, что должно было, по моей задумке, помочь в воплощении в жизнь проекта «Лазарь». Старик медленно прошелся вдоль стола, дотронулся до холодного металла аппаратуры, будто проверяя её.

— Соединить два сознания, чтобы выудить тайну из мёртвой плоти… — пробормотал он себе под нос, больше размышляя, чем обращаясь ко мне. — Теоретически, даже после такого длительного промежутка после смерти следы памяти ещё какое-то время должны сохраняться. Но, чтобы их считать имеющимся способом… нужно оживить всю нейронную сеть. Да… — он обернулся ко мне, и в его глазах я увидел понимание и сопереживание. — Согласен с вами коллега. Другого пути нет. Детей жалко. Очень жалко.

Он тяжело вздохнул и снова приблизился к телу. Его пальцы, тонкие и подрагивающие, осторожно прикоснулись к телу маньяка, сдвигая крупинки льда.

— Но, батенька, — он с горькой усмешкой указал на тело, — полтора дня… Целых полтора дня! Мой катализатор, моя «искра жизни», была рассчитана на свежий, только что остановившийся организм. Не более трёх-шести часов. Ну, двенадцати, куда ни шло. А здесь? — Старик провел рукой над охлаждённой кожей трупа, не касаясь ее. — Здесь процессы распада зашли слишком далеко: клеточные мембраны разрушаются, процессы биологической деструкции[1] довлеют уже над всем организмом, ткани разлагаются.

Да, всё, о чем говорил профессор, мне было отлично известно. Но вот что делать с этими знаниями в нашем случае, я и не представлял.

— Чтобы реакция пошла и охватила все системы разом, — продолжил Разуваев, — потребуется колоссальный энергетический импульс и чудо-препарат! Вы это себе представляете, молодой человек? Пропорции активного вещества, что я разработал, и система электрических импульсов, проверенная на практике, гарантированно запустит процессы в умершем организме, если время смерти не превышает нескольких часов! Но не дней! Мне жаль, бесконечно жаль этих детей, — голос его дрогнул, — но воскресить это… — Старик виновато развёл руками.

— Что же, совсем ничего нельзя сделать? — Моему отчаянию не было предела.

— Заставить сердце качать кровь, лёгкие — усваивать кислород, а нейроны — проводить импульсы? — криво усмехнулся Эраст Ипполитович.

— Да.

— Я вас разочарую, мой юный друг, но нет. Я не волшебник. Это всё равно что пытаться растопить айсберг зажжённой спичкой. Увы, но это невозможно. Но у меня есть одна идея…

Старик обошел стол с мертвым телом по кругу, и остановился у медицинского передвижного столика, на котором были разложены хирургические инструменты.

— Какая? — с вновь вспыхнувшей надеждой спросил я.

— Мы отрежем этому засранцу башку! — хищно произнёс Эраст Ипполитович, взяв в руки пилу Уэйза[2], и взмахнув ей, как пиратской саблей.

[1]Биологическая деструкция: после остановки кровотока и прекращения метаболизма мембраны клеток теряют проницаемость и разрушаются. Это приводит к вытеканию ферментов и разложению тканей.

[2]Пила Уэйза — хирургическая пила, предназначенная для распиливания костной ткани.

Глава 18

Моё сердце на мгновение замерло. Я смотрел на учёного, подсознательно ожидая увидеть признаки безумия, но в его глазах не было сумасшедшего блеска. Был лишь холодный и отточенный до бритвенной остроты практицизм.

— Профессор, вы это серьёзно? — едва сумел выдавить я.

— Абсолютно, Родион Константинович! — Старик отложил пилу и провел рукой по холодной шее трупа, словно примерялся, как половчее снести ему голову. — Как бы сказал мой одесский коллега, с которым мы не виделись с далекого сорокового года: ви-таки хотите спасти детей, или устроить воскрешение этому негодяю в полный рост? А? Молчите? — Эраст Ипполитович дольно хлопнул в ладоши. — Нам не нужен его кишечник, его печень или его ноги-руки. Нам нужен всего лишь один-единственный орган — его мозг. Тот самый сейф, в котором хранится информация к местонахождению ваших пропавших детей. И вот к этому сейфу-то мы и должны подобрать ключик.

Профессор снова зашагал вокруг стола, энергично жестикулируя. Он словно читал мне лекцию.

— Моя «искра», — продолжал вещать он на ходу, — тот самый «катализатор», о котором я говорил — он, увы, не волшебный эликсир, а высококонцентрированная смесь из химических и активных биологических препаратов. Её энергии должно хватить, чтобы «раскачать» один-единственный орган, даже в таком жалком состоянии. Но её категорически не хватит на весь организм! Запустить сердце, легкие, печень… это как пытаться отопить зимой огромный дворец, сжигая в камине одну единственную охапку хвороста. Бессмысленно, не правда ли? — Вновь прибег он к аллегории. — Однако, если мы перенесём этот хворост в одну, пусть и небольшую, но плотно закрытую комнату — мы сможем добиться цели!