lanpirot – Кремлевский кудесник (страница 28)
— Присаживайтесь, товарищ…
— Майор Гордеев, Родион Константинович, — представился я по всей форме.
— А я, стало быть, Валентин Михайлович Морковкин — главный врач этой больницы аж с 1964 года, — радушно улыбнулся хозяин кабинета. — Присаживайтесь! — он указал мне на свободный стул, а сам сел за стол напротив меня, упёрся локтями в стол и сложил пальцы «домиком». — Чем обязан товарищам из КГБ?
Я медленно опустился на предложенное место, положив портфель на стол перед собой.
— С шестьдесят четвёртого года? — изумленно протянул я. — Целых пятнадцать лет стажа…
— Так мне оказывается просто повезло, Валентин Михайлович, — продолжил я, даже не дёрнувшись от действий нейросети, просто приказав свернуть «картинку». — Вы здесь точно всё и про всех знаете.
Главврач улыбнулся.
— Еще бы узнать, товарищ майор, кто из наших пациентов представляет для вас интерес? Уточните, пожалуйста.
— Меня интересует история болезни некоего Эраста Ипполитовича Разуваева, 1907-го года рождения.
— О! — неожиданно изумлённо приподнял брови Морковкин. — Во всех смыслах удивительная личность, и весьма показательная история появления в нашем ведомстве. Некогда весьма одарённый научный работник, но… Его карьера закончилась весьма печально — в наших «скорбных» стенах. Так вас интересует только его история болезни? — уточнил главврач. — Я так вам скажу — в ней нет ничего «выдающегося».
— В смысле «ничего выдающегося»? — не понял я его намёка.
— Родион Константинович, давайте начистоту, раз ваше начальство попросило оказывать вам всяческое содействие. Ведь это целиком «ваш» диагноз…
— В смысле, мой? — удивился я еще больше, всё ещё не догоняя, куда клонит главврач.
— Не в смысле ваш лично, товарищ майор. Вялотекущая шизофрения — это диагноз, который обычно ставится по «просьбе» определённых органов… И поставить его можно любому. Но я вам этого не говорил, а вы этого не слышали.
— Так у Разуваева не было никакого психического заболевания? — с изумлением произнёс я.
— Да, так бывает, Родион Константинович, — развёл руками главврач. — И вам ли, как сотруднику КГБ об этом не знать? Когда меня в шестьдесят четвёртом году перевели в эту замечательную во всех смыслах психиатрическую лечебницу из Челябинска[4], Разуваев уже содержался здесь не первый год. И замечу, к его диагнозу «приложили руку» люди, занимающие в то время очень высокие посты и должности. И не только в вашей структуре.
— И что, за все эти годы…
— Да, никаких особых распоряжений за все эти годы на его счет не поступало, — покачал головой Морковкин. — Вы — первый, кто за более чем двадцатилетний срок заинтересовался его судьбой. Мне его искренне жаль, но вы же знаете, что все мы люди подневольные… Может быть вы, молодой человек, похлопочите там, у себя, чтобы его хотя бы на старости лет выпустили из этих стен. У меня это так и не получилось, — со вздохом произнёс он.
— Похлопотать за кого? За Разуваева? — Я опешил. — Так он что, еще жив?
[1] Хотя фраза ассоциируется с И. В. Сталиным, нет точных исторических доказательств, что он ее произнес. Она скорее отражает дух советской эпохи, когда требовалось не только осуждение, но и активное созидание, а критика без предложений могла считаться неконструктивной. Есть мнения, что ее мог произносить конструктор Сергей Королёв.
[2] Первый в мире дефибриллятор (ДИ-03), генерирующий классический биполярный асимметричный квазисинусоидальный импульс Гурвича-Венина.
[3] Просветы красного цвета у сотрудников Первого Главного Управления (ПГУ) КГБ СССР на погонах символизировали их принадлежность к особой службе внешней разведки и специальным войскам/органам, опираясь на традиции дореволюционных специальных частей и обозначая элитарность.
[4] После окончания в 1951 г. Днепропетровского медицинского института В. М. Морковкин начал работать врачом небольшой (на 75 коек) Челябинской психиатрической больницы (колонии), затем стал ее главным врачом и главным психиатром Челябинской области.
В 1964 г. В. М. Морковкин был назначен главным врачом одного из крупнейших психиатрических стационаров страны — Московской городской клинической психиатрической больницы им. П. П. Кащенко, где провел большую работу по усовершенствованию системы обслуживания больных и внедрению научной организации труда.
Глава 16
— Да. — Кивнул Морковкин, и в его голосе прозвучала странная смесь уважения и жалости. — Жив-здоров, если это слово вообще применимо к человеку, проведшему в изоляции в нашем заведении больше двадцати лет. Ему ведь уже за семьдесят. Тихий, безобидный старик, полностью погружённый в себя. Читает, пишет что-то постоянно. А ведь когда-то он был блестящим учёным.
Я молчал, пытаясь осмыслить этот информационный взрыв — ведь дело принимало совершенно неожиданный оборот. Вялотекущая шизофрения — наш, кагэбэшный диагноз. И этот человек просидел здесь с этим диагнозом двадцать лет! О нём просто… забыли.
— А я могу с ним увидеться? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.
— Почему нет? — пожал плечами Морковкин. — Для этого нужно разрешение из вашего же ведомства и моё присутствие. И то и другое у нас имеется. Но… — он многозначительно посмотрел на меня, — постарайтесь с ним как-нибудь помягче, Родион Константинович. Пожалейте старика. Ему и так немного осталось.
Я кивнул. Мы вышли из кабинета и по длинным, выкрашенным в мрачноватую зелёную краску коридорам двинулись вглубь лечебницы. Воздух пах лекарствами, подгоревшей пищей и хлоркой. Санитар, худой и угрюмый, по команде главврача, отомкнул замок на одной из дверей, которую со скрипом распахнул перед нами.
Палата, куда мы пришли, была небольшой, но на удивление светлой. За столом у окна сидел невысокий и худой седой старик в просторной больничной пижаме. Он что-то быстро и увлечённо писал «химическим» карандашом[1] в толстой потрёпанной тетради, не обращая на нас внимания. Его пальцы и губы были густо испачканы синим — похоже, что для смачивания карандаша старик его просто слюнявил.
— Эраст Ипполитович, — мягко окликнул его Морковкин. — Как ваше самочувствие?
Старик поднял голову, словно пробуждаясь от глубокого сна. Его глаза — невероятно живые, блестящие, но при этом словно лишённые фокуса, — метнулись от главврача ко мне, на долю секунды задержались на моём лице и форме, а затем снова опустились на бумагу, исчёрканную непонятными мне заметками.
— Пятьсот шестьдесят третья строка… — пробормотал давний пациент психбольницы, не столько нам, сколько себе. — Интегралы, дифференциалы, а суть-то в чём? Вот в чём вопрос, ведь ссуть они в песок!
Его голос был резким, с внезапными перепадами тона — то тихий и низкий шёпот, то почти визгливый крик. Это вечный «сиделец» будто вёл диалог с невидимым нам собеседником где-то там, в совершенно другом измерении. Его палец с синими разводами, оставленными химическим карандашом, глухо постучал по тетради.
— Пространство-время, товарищи, оно не просто трёхмерно и статично, оно… бум-м-мс… — Он сжал ладонь в кулак, затем резко разжал, будто демонстрируя взрыв. — Искажается и сжимается-расширяется!
Морковкин обменялся со мной многозначительным взглядом: вот, мол, видите, что с человеком творится?
— Эраст Ипполитович, к вам пришли, — аккуратно произнёс главврач. — Человек из органов. Хочет с вами просто поговорить…
Разуваев снова медленно поднял голову. В этот раз его взгляд был уже более осознанным — и каким-то чудом мне удалось его «зацепить».
— Вы сказали из органов? — переспросил Разуваев, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на застарелый страх. — Как там наш незабвенный Иван Александрович? Всё еще рулит карательной машиной?
— Это он про кого? — тихо уточнил я у главврача, наклонившись к самому его уху.
— А, вы же весьма молоды, товарищ майор, — так же тихо ответил Морковкин. — Это он про Серова — в то время председателя КГБ.
— Уже нет, — ответил я вслух, — во главе КГБ сейчас стоит другой…
— Да-да, конечно же нет! — перебил меня Разуваев, махнув рукой. — Всё как обычно: явное подменяют тайным, тайное –явным, а истину — удобной ложью. Но вы же не за этим пришли, товарищ майор? Вам нужно то, чего у меня нет! — излишне нервно произнёс он.
Морковкин тяжко вздохнул:
— Вам не стоит так волноваться, Эраст Ипполитович…
— Я? Волноваться? — Разуваев визгливо рассмеялся, и в этом смехе было что-то пугающе детское и безумное одновременно. — С чего это вдруг вы озаботились моим спокойствием, доктор? Меня держали в клетке двадцать три года и пичкали всяким дерьмом! И всем было посрать на меня! А сейчас вы просите меня не волноваться?
Ругательства посыпались из него, как из мешка изобилия. Его речь временами была бессвязной, а временами пугающе логичной. Он резко встал из-за стола, и приблизился ко мне чуть не вплотную. От него пахло лекарствами, старостью и чем-то ещё — то ли пыльными книгами, то ли мышами.
— Так чего же вы хотите? — прошептал он, сверля меня взглядом. — Узнать, как я обманул ОГПУ и НКВД? Как вычислил то, что вычислять было нельзя? Или… — Его голос стал совсем тихим. — … вы пришли за мной, чтобы наконец-то меня расстрелять и закончить эти мучения?