Лана Стэйсек – Бэлла: по ту сторону лая. Голоса внутри (страница 5)

Мы играли в погоню, в схватку, в исчезновение. Иногда прятались и замирали, пока кто-нибудь не рванёт – и всё снова взрывалось движением. Это были не просто игры. Это было обучение. Мы учились жить. Учились телом, без слов. Где можно бежать, а где надо остановиться. Как пользоваться лапами, зубами, голосом.

Мы росли каждый день. Утром – одно, к вечеру – уже другое. Лапы вытягивались, шея крепла, голос становился громче. У кого-то уже начали резаться новые зубы, и он грыз всё подряд. Кто-то научился переворачиваться в прыжке. А кто-то – это была моя сестра – впервые выл. Тихо, долго, как будто она пела лугу. И луг, кажется, слушал. Слово «свобода» мы ещё не знали, но тело знало. Оно рвануло первым. Вгрызлось в луг, как в кость. Земля пахла сыро и дерзко, трава щекотала, душила, царапала, лепилась к щекам, будто живая. Цветы лезли в глаза и уши. Не нежность – нападение. Жизнь не целовала – толкала в спину, щипала за бока, хватала за лапы. А мы смеялись. Мы орали. Мы катались в этом ярком и пронзительном – как будто кто-то открыл воду и забыл выключить. Солнце било по спинам, комары жрали уши, но всё было правильно.

Сестра смеялась громче всех. Самая мелкая, но всегда первая. Та, что прорывается. Даже если потом спотыкается.

Ночью нас снова загоняли в сарай. Дверь скрипела, как будто извинялась. Но страх выгорел. Мы падали в сено, как в обморок. И проваливались – не в тьму, а в небо.

Я летала. Над лугами, над сараем, над мамой. Над собой. И потом – к луне.

Она была огромной. Как морда без шерсти. Как глаз, что всё видит. Не добрая. Умная. Страшная. Улыбалась – так, как улыбаются те, кто знает, как заканчиваются сказки. Но я ей верила. Потому что она не врала. Просто смотрела. Всё понимала. Не мешала.

Так было несколько дней. День – как глоток. Ночь – как сон с крыльями. И вдруг – утро. Холодное, сырое, с паром от земли. Мы вылетели из сарая гурьбой, как из пушки. Сестра – тоже. Я видела, как она подпрыгивала, кусала брата за хвост, визжала от счастья. А потом кто-то толкнул меня, я обернулась – и всё. Её не было.

Мы подумали – отстала. Догонит. Она же всегда догоняла. Но она не догнала.

Не вынырнула из травы. Не захохотала сзади. Мы звали. Возвращались назад. Прислушивались. А в ответ – ветер.

Мама зарычала. Почти беззвучно.

Мы обошли весь луг. Вернулись к сараю. Её не было.

Потом вышел человек. Посмотрел. Хмыкнул.

Сказал: «Опять потерялась. Да что ж вы такие…» – и ушёл. Ни злости. Ни тревоги. Просто раздражение. Как будто тапок потерял. Потом всё-таки взял фонарь и пошёл в сторону леса. А мы – к щелям в досках. Замерли. Дышали в щели.

Выглядывали. Вернётся ли он. Может, с ней. На руках. Или просто выглянет и крикнет: «Нашёл!»

Мы ждали. Долго. Очень. В сарае не дышалось. Мы молчали. Прислушивались. А потом он вернулся. Один. Сел. Покурил. И ушёл. А день пошёл, как всегда. Только у нас внутри нет. У меня – нет.

Я не знала слова «трагедия». Я знала только, что что-то холодное провалилось внутрь и не выходило. Как будто кто-то выключил часть меня. Я была щенком. Но внутри стало пусто. И грустно так, как будто грусть – теперь моя шерсть. Мы с сестрой были как две лапы. Я дышала ею. А теперь – воздух режет. Я бегала до боли. Искала. Кричала. До срыва. До того страха, который молчит. Не орёт. Просто глушит внутри всё.

Люди что-то говорили.

«Наверное, лиса», – сказал один.

«Да не, волки тут ходили», – сказал другой.

«Может, капкан», – пожал плечами третий.

Как прогноз погоды. Равнодушно.

Никто не искал. Никто не звал.

Я не знаю. Волк? Лиса? Капкан? Яма? Человек? Мы не узнаем. Остались только мы: я, брат и мама. Как будто кто-то вырвал кусок, и мы сжались втроём, чтобы не развалиться. Мы стали тише. Меньше. Но ближе. Осталось только пустое место в траве. И ощущение, будто часть тебя откололась и ушла. Без крика. Без следа.

Сейчас думаю: может, она не исчезла. Не вся. Может, что-то осталось – спряталось в шелесте травы, в шорохе ветра, в холодной улыбке луны. Иногда вижу чужого щенка – и будто он смотрит на меня её глазами: чуть настороженно, чуть с вызовом, как будто знает обо мне больше, чем я о нём. Иногда слышу дыхание в кустах – тихое, прерывистое – и сердце делает паузу, как в те секунды, когда она была рядом. Я помню, как она дышала: как будто считала секунды, чтобы успеть всё. И мне до боли хочется верить – она всё ещё где-то есть. Просто в другом теле. В другой форме. В другой тишине.

Луна всё ещё висит над головой – круглая, как полная миска, только недосягаемая. Я смотрю на неё и думаю: может, там, на обратной стороне, тоже есть собаки. Особенные. Те, кого уже нет здесь. Они бегают по облакам, а облака там – не холодная вата, а мягкая, тёплая, чуть пружинящая земля, которая никогда не режет подушечки лап. Там не нужно искать миску – она всегда рядом и полная. И воду не приходится вылизывать из лужи, потому что ручьи там сладкие, как молоко. Там нет сквозняков и крика. Там сон глубокий, как объятие, и никто не дёргает за шкирку. Там лапы никогда не устают, страх не знает к тебе дороги, а человек – сразу свой.

Может, моя сестра теперь там – на обратной стороне луны. И, может быть, впервые за всё время просто живёт, а не выживает.

Мысль не как утешение, а как правда. Страшная, но своя. С этим было чуть легче дышать. Я перестала всматриваться в каждый шорох – вдруг это она. Перестала ждать. Жизнь тихо вернулась в старое русло: бегали, ели, спали, иногда даже смеялись по-собачьи, вполголоса. Но это было как после сильного удара – когда тишина уже вернулась, а звон в голове всё ещё есть.

Глава 5.

Укус ради жизни

Вот она – маленькая я, восемь недель жизни за плечами. Вся моя вселенная умещалась в три вещи: тепло маминого бока, дыхание брата и запах от высохших на шерсти капель молока.

Мир ещё не предал, но уже шепнул: бойся клетки.

И вот пришли люди. Те самые, о которых мы слышали в запахах и в звуках, которых ждали, как перемену погоды – не как угрозу, а как что-то, что всё изменит. А для щенка любая перемена – это шок. Даже если она пахнет ласково.

Сначала всё было как в сказке. Их руки – мягкие, тёплые, как у мамы, только чужие. Я замирала под их пальцами, будто впервые узнала, что значит быть важной. Я думала: вот сейчас начнётся игра. Начнётся жизнь. Но они – бац – и застегнули на нашей шее что-то. Галстуки? Нет. Ярлыки. Как на товарах. Только товары не дрожат от предчувствия.

Потом клетка. Опять. Слово, которое щенок учит как мат. У неё есть звук – лязг замка, вкус – железо на зубах, чувство – ты внутри, мир снаружи.

И ты уже не собака. Ты груз. Мы были вместе – я, брат, мама. Только мама уже смотрела в сторону, не говорила, не лизала. Как будто прощалась заранее.

Машина тронулась. Сначала мы визжали и толкались, подпрыгивая на кочках, будто это новая игра. Каждая ямка была как прыжок в воздух, каждый поворот – как танец.

Казалось, что нас везут к чему-то хорошему. Мы даже смеялись по-щенячьи – коротко, прерывисто, от возбуждения.

Но веселье выдохлось быстро. Прыжки стали бить в кости, толчки – выворачивать лапы. Мы перестали скакать и стали прижиматься друг к другу, ловя тепло и запахи, чтобы не потеряться. За окном что-то мелькало, но мы не знали, что это и зачем. И чем дальше ехали, тем громче внутри становился один-единственный вопрос: «Куда?»

Сначала он был тихим, как шёпот, который легко заглушить смехом. Но с каждой минутой он распухал, тяжелел, как камень в животе. Мы перестали смотреть по сторонам.

Осталась только качка, железный запах клетки и стук сердца в ушах. Я чувствовала, как брат дышит быстрее, мама – тише. И чем тише становилось её дыхание, тем страшнее было мне. Потому что я поняла: мы едем не к чему-то. Мы едем от чего-то.

И вот это «от» было страшнее, чем всё, что могло ждать впереди.

Когда машина остановилась, нас вытаскивали по одному. Я была первой. Не пошла – меня понесли. Держали осторожно, как что-то хрупкое. Как стеклянную игрушку, которую боятся уронить и разбить. Но в их руках не было тепла – только расчёт.

Здание встретило меня запахом – чистым, до звона в носу, как будто мята скрестилась с железом. Свет ударил в глаза, режущий и равнодушный. Воздух был чужой, без запаха жизни, стены – гладкие, холодные, как будто их никогда не касались лапы. Там ещё не пахло болью. Но она стояла в углу, тихая, терпеливая. Её можно было не видеть – но я чувствовала её каждой косточкой. И чем ближе мы подходили, тем отчётливее понимала: она ждёт именно нас.

Сначала всё было как в мультике. Люди в халатах приходят, улыбаются, чешут нас за ушами, подкидывают, как будто мы не щенки, а мягкие игрушки. Нам дают понюхать свои руки, разговаривают с нами странными голосами, трогают мягко, не пугая. Потом – начинают осматривать. Заглядывают в рот – проверяют зубы. В уши – светят фонариком, щёлкают языком. Потом лапы, пузо, шерсть. Кто-то щёлкает ручкой, кто-то пишет в бумагу. Мы всё ещё верим, что это игра. Немного странная, но добрая. Мы думаем: вот, нашли своих. Эти будут с нами всегда. Мы – любимчики.

Но нет.

Потом – укол. Резкий, острый. Я взвизгнула. Дёрнулась. А меня держат. Сильно. Не с ненавистью. Просто чтобы не мешала. Ещё один укол. Потом что-то горькое в рот. Я пыталась вырваться, пыталась понять. За что? За что сначала гладить, а потом вот так? Это и есть любовь? Это и есть забота?