Лана Ланитова – Михайловская дева (страница 3)

Екатерина подошла к кровати и прилегла на край. Веки казались такими тяжелыми, что она не выдержала и закрыла глаза. Сон охватил ее прекрасную голову. Она не помнила, сколько спала. И не осознавала, сколько вообще прошло времени.

Проснулась она от странного металлического скрежета и постукивания. Екатерина резко открыла глаза и подняла голову. Одна из деревянных стен отчего-то пропала. Растаяла, будто ее и не было. Катерина отчетливо помнила то, что когда она входила в спальню, она была невелика по размеру. От кровати до деревянной стены было лишь расстояние в несколько шагов. И вот, на том месте, где была стена, теперь стоял тяжелый сумрак, от которого тянуло подвальной сыростью. И именно оттуда шли эти странные металлические звуки.

Екатерина села на кровати, поджав босые ноги, и невольно попятилась к изголовью.

Темноту прорезала вспышка живого огня – это зажегся огромный факел, рядом с ним другой, третий. Екатерина увидела то, что спальня, в которой она заснула, трансформировалась в странное и длинное помещение, более похожее на средневековый подвал или застенок. Кирпичные холодные стены потели сыростью. Окон здесь не было. Пол тоже был выстлан камнем. Но самым главным было иное. Вся комната была заставлена пыточными орудиями. Часть из них были открыты, часть накрыты серыми холщовыми тряпками. Посередине стоял деревянный Андреевский крест[1], сделанный в виде буквы Х, с множеством кожаных креплений. Недалеко от креста располагались немыслимые для воображения Екатерины ко́злы, распорки для рук и ног, высокие табуреты, венчающиеся деревянными фаллосами, разной высоты и толщины. Чуть в стороне от Андреевского креста стояло странное кресло, похожее на кресло дантиста, с металлическими желобами для ног. Екатерина Дмитриевна догадалась, для чего предназначено сие кресло. Возле кресла крепился подвижный металлический стол. И на нем лежали… В свете факела Екатерина не смогла подробно рассмотреть все разнообразие диковинного инструмента. Он находился в блестящих кюветах. Но вертикально, прямо на столе, высились иные предметы. Это были дилдо. Разной формы, толщины и длины. Часть из них имела загнутые головки и изуверскую кривизну.

Екатерина невольно охнула.

«Может, сбежать?» – лихорадочно думала она.

– Даже не думай. Лучше смирись. Сейчас я проведу с тобой свою обычную сессию. Чуть более жесткую, чем всегда. Это будет твоим наказанием, – прошептала на ухо Мег.

Тихо, словно кошка, она подсела на кровать, возле взволнованной Екатерины.

– За что? За что вы меня наказываете? – горячечно возразила тамбовская красавица.

– За мысли. Пока лишь за одни мысли, – ответила ей госпожа.

– Какие мысли? – захныкала Екатерина. – Я ни о чем таком и не думала.

– Ты уверена?

– Да!

– А кто собирался пойти в дом к местному красавцу Махневу? Ты уже почти согласилась на его уговоры, если бы не я…

– Да я же просто так. Чаю попить.

– Угу, этот, всем известный Дон Жуан местного разлива, только и мечтал о том, как напоить тебя чаем. Ты дура или претворяешься?

– Я дура… Но простите меня, госпожа!

– Ты не дура, ты просто блудница. И я бы могла закрыть на многое глаза, если бы не совершенно гадкая черта моего характера. Я – большая собственница. И ревнивица к тому же. И если я выбрала себе вещь или человека, то это – только мое. И горе тому, кто на это покусится. Сейчас мой характер стал намного мягче. А пару веков назад я была настолько горяча, что могла запросто оторвать голову у любой из своих игрушек.

Мег усмехнулась и встала во весь рост.

– Ты читала Вольтера?

– Не помню.

– Пора мне заняться твоим образованием. У меня есть роскошная библиотека. Как только ты пройдешь весь обязательный курс у Виктора, я заставлю тебя учиться. Ты только представь, какой хорошей ученицей ты станешь.

– Я неважно училась в школе… – со стыдом призналась Екатерина. – А в том сне, про институт, где вы были Раечкой Грановской, я училась намного лучше. Я помню, как… – Екатерина открыла было рот, чтобы продолжить разговор, но Мег с усмешкой перебила ее.

– Ты сейчас так мило округляешь ротик, забалтывая меня. Ты хочешь отвлечь меня беседой, чтобы я забыла о твоей вине? Не трудись. Тебе не поможет твое наивное красноречие. Твоя риторика гроша ломанного не стоит. Отчего я и сказала, что после уроков Виктора, я заберу тебя к себе на обучение. Ты будешь много читать и много учить. Я просто-таки замираю от вожделения… Ибо каждый твой урок я буду проверять лично. И за малейшую забывчивость или нерадение ты будешь всегда наказана. Как? Поверь, по части наказаний я виртуоз, – тонкие губы Мег расползлись в улыбке. – Ах, как я буду мучить тебя… Сегодня я покажу тебе это… Лишь начало. Да, не дрожи… Ах, да… К чему я вспомнила старика Вольтера? Он как раз говорил о ревности вот что: «Бурная ревность совершает больше преступлений, чем корысть и честолюбие». Представляешь? А еще он говорил, что «Мрачная ревность неверною поступью следует за руководящим ею подозрением; перед нею, с кинжалом в руке, идут ненависть и гнев, разливая свой яд…» Яд. Ты понимаешь? Скажи спасибо, что мои змеи, там, в лесу, не впрыснули в тебя яду. В каждой из них текла моя кровь и дрожала моя ревность. Но, увы, она не притупилась доселе. Сейчас я буду долго мучить тебя… Не до крови. Я не терплю кровь в плотских утехах.

– А может, не надо? Я все осознала, – залепетала Катерина.

Крупные, словно дождевые капли, слезы посыпались градом из ее глаз.

– Иди сюда, глупая. Я потрогаю тебя, – Мег протянула руку и обняла Екатерину.

Тонкие пальцы нырнули под рубашку. Они коснулась гладкого, словно речная галька, нежного, выпуклого лобка. Пробежали по животу и едва притронулись к соскам. Потом снова вернулись к лобку.

– Смотри… – Мег показала блестящую влагу на двух длинных пальцах, увенчанных красными, острыми ноготками. – Ты боишься, но хочешь пыток…

– Нет, нет… нет, – Екатерина некрасиво скривила губы и заплакала еще громче. – Пожалуйста… Вы же помните, как сами спасли меня от Георга и Марселя. Я тогда не выдержала пыток и вылетела прочь из тела.

– Сейчас я не дам тебе вылететь. Я знаю на макушке место, куда стремится вылететь дух. Это место есть на голове или на груди. Если я увижу такую попытку, я заткну это отверстие ладонью. Ты не улетишь… Георг и Марсель – грязные животные. Я же дам тебе познать муки изысканные, тонкие и острые.

– Пожалуйста… Не надо.

– Пока ты спала, я приготовила для себя маленький сюрприз, – невозмутимо продолжала Мег. – С помощью небольшого заговора, на время, я сделала тебя той, моей кёльнской возлюбленной. Внешне.

– Как? – поразилась Екатерина Дмитриевна.

От удивления она даже перестала плакать.

– Я сейчас все покажу. Ты себя вспомнишь. Ту…

Мег принесла знакомое зеркало в мощной бронзовой оправе, зеркало с золотой амальгамой. Екатерина со страхом заглянула в его золотистый, в мелких трещинках овал. На нее испуганными огромными глазищами глядела юная и хорошенькая Эмма. Карие глаза, словно две спелые вишни, в обрамлении пушистых ресниц, взирали робко, по-детски недоверчиво. Черные пряди упали на белый лоб. И она вспомнила себя. Она уже знала это милое лицо, тонкие руки, глаза. Она помнила это тело. Нынешняя Екатерина была очень похожа на Эмму. Но все-таки они сильно разнились чертами лица. В чертах мещанки Худовой было много тонкости и аристократизма. Эта же девушка, почти девочка, имела более мягкие контуры губ, носа, овалы нежных щек. И глаза. Эти детские глаза. Глаза испуганного олененка.

– Ты вспомнила себя?

– Да…

– Вот такой я тебя и полюбила. Открою тайну: ранее я редко интересовалась своим прошлым. Далеким прошлым. Но ради тебя я подняла из небытия большую часть своих жизней. И оказалось, что та встреча, на Рейне, тоже была не первой. Эмма, у нас еще были жизни. В прошлый раз я начала об этом рассказывать. Но не успела закончить. Я и сейчас не стану. Я сделаю это чуть позже… А сейчас надень это.

Мег достала из – под подушки какой-то темно-синий комок. По виду это было крашеное кобальтом, полотно грубой шерсти.

– Надевай. Это твои синие чулки.

– Зачем? – всхлипывая, спросила Екатерина-Эмма.

– А затем, что эти синие чулки, на фоне твоей белой кожи, снились мне ни один век. Надевай живо. Во время наказания ты будешь находиться в них.

Екатерина развернула два жестких комочка и встряхнула их. Затем, морщась, медленно натянула их на худенькие длинные ноги. Они доходили ей почти до самого окончания бедер, едва не упираясь в обнаженный лобок.

– Возьми подвязки и закрепи крепче. Они не должны спадать.

– Ой, они ужасно колючие! – вскрикнула девушка.

– Ах, какие мы стали нежные всего за несколько веков. Да, это не шелк, и не фильдекос[2]. Это – грубая овечья шерсть. В них тепло в зимнюю стужу, в Кёльне. Не понимаю, какого черта ты именно тогда простыла?

– Я голодная была. Отец Эверт сказал, ничего не есть… – будто припоминая, шептала Екатерина-Эмма. – Ах, я заболела и умерла! – вскрикнула она. – Да, я все помню. И потом я полетела, – радостно отозвалась девушка.

– А вот об этом я не хочу слушать. Я примерно знаю твой маршрут.

– А тетя… Тетя моя не горевала совсем. Она даже обрадовалась. Я помню. Я прилетала к ней и видела, как она жгла мои вещи. Она боялась заразы. В Кёльне тогда многие умирали. А она… Она тут же вышла замуж. Я, похоже, мешала ей… Можно, я сниму эти чулки? Они очень колются…