Лана Барсукова – Любовь анфас (страница 9)

Услышав о том, что эта ссылка может быть добровольной и регулярной, Петя приободрился. Он моментально прикинул все выгоды такого положения дел. Так и до звания народного дойти можно. Лишь бы директор не сдался на милость своей жены-сопрано. В приподнятом настроении он сел за руль, бибикнул напоследок своей малой родине и тронулся в сторону родины большой.

Позади оставалось лето – целая маленькая жизнь. Неожиданная, подаренная случаем. Хотя почему случаем? Эту жизнь ей подарил Отто, немецкий аферист. И Петя – соседский мальчик, изрыгающий ругательства зачаточным тенором. И ее давняя любовь, чьи конфетные фантики не захотели смешиваться с новыми современными обертками. Так петелька за петелькой и плетется жизнь.

По дороге они разминулись с машиной фермера.

Вкус мести

Марина обгоняла своих сверстников. Сначала по росту. Да так активно, что родители начали всерьез переживать: все ли в порядке с гормонами роста? Но напрасно беспокоились. Уйдя в отрыв на пару лет, привыкнув стоять на физкультуре первым номером, Марина спокойно дождалась, когда за ней подтянутся остальные. Просто выросла с опережением. И тут же пошла на новый отрыв, на решительный обгон сверстников: стала взрослеть, быть «не по летам» в мыслях и поступках. Это было не так заметно со стороны, поэтому родители не видели повода для волнения. Учится хорошо, спортом занимается, мелкие поручения по хозяйству выполняет. Что еще надо?

Ранняя взрослость Марины проявлялась как некоторая странность. Ей были не смешны шутки, над которыми заходились от смеха одноклассники. Она не могла всерьез возмущаться, что на контрольной был материал, который не проходили на уроке. Не умела всем сердцем переживать из-за оценок. Было безразлично, пригласят ли ее танцевать на школьной дискотеке. Сплетни, школьные страсти, заговоры, кланы друзей и врагов, даже кнопка на стуле учительницы – все то, что бодрило и заводило одноклассников, вызывало у нее добрую улыбку с ностальгическим оттенком. Как будто это было давно, в ее детском прошлом, из которого она уже вышла. Как одежда, из которой выросла. Мир взрослых людей казался ей не то чтобы интереснее, но как-то уютнее, естественнее. Этот мир был ей впору, в самый раз.

Наконец-то школа отзвенела последним звонком. На торжественной линейке, как и положено, ее одноклассницы, навязав на себя белые банты, роняли скупые и не очень скупые слезы. Некоторые рыдали в голос. Марина наблюдала за этим с любопытством, пытаясь найти в себе то место, которое болит и проливается слезами. Не нашла. Бантов она не вязала. Словом, подтвердила мнение учителей, что у нее отставание в развитии эмоциональной сферы. Но дело было не в отставании, а в опережении. Такого варианта учителя не рассматривали.

Умная, уверенная в себе, она легко поступила в университет. Играючи стала мисс красоты факультета. За ней потянулись толпы поклонников: мальчиков с первым набором бритвенных лезвий, подаренных мамами на 23 февраля; мальчиков, с азартом строивших свое тело в душных спортивных клубах, и тех, кто признавал за спорт только шахматы; мальчиков, выпрашивающих у преподавателей отличные оценки, и тех, кто демонстративно плевал на учебу. Мальчики были разные, но итог был один: все они получили отказ. Воздыхатели попереживали, но быстро смирились. Когда отказ получают все подряд, то не обидно. Может, она лесбиянка? Эта мысль всех устроила, реабилитировала их гордость, примирила с поражением. Отношения свелись к доброму приятельству, к бытовым контактам.

Дальнейшее было таким прогнозируемым, что даже неудобно говорить: Марина влюбилась. В преподавателя. Студенткам это свойственно. Но студентки влюбляются снизу вверх: их манит мир взрослых мужчин, на пороге которого они стоят. Марина же давно переступила этот порог. У нее не было мужчин, но она была частью взрослого мира по своим ощущениям, по образу мыслей. Она влюбилась на равных.

Преподаватель Артемий Гурин был мужчиной видным. Видным издалека. Потому что он, будучи профессором и деканом, находился всегда в отдалении и на возвышении: то со сцены выступал с приветственным словом, то с лекторского подиума сеял доброе и вечное.

Отчество у него, конечно, было. Но это знание он предпочитал оставлять для студенческой аудитории и отдела кадров. Там же хранилось печальное свидетельство того, что недавно праздновался полувековой юбилей. Спорт, генетика и манера одеваться сделали из него моложавого мужчину неопределенного возраста. Гурин не старел, прямо как Кощей Бессмертный. Именно так его называли те, кому он ставил низкие оценки. Остальные, а их было большинство, за глаза называли его просто по имени. Он это знал и втайне гордился. И если обстоятельства складывались так, что встреча со студентами происходила вне стен университета, то сам предлагал называть себя просто Артемий. Ему так было комфортнее. Словом, Артемий Гурин был демократичен в общении, консервативен в одежде и либерален в политических убеждениях. Полный комплект достоинств.

Грех не влюбиться, и не многие женщины брали на себя этот грех. Большинство дам, с кем он начинал регулярно общаться, рано или поздно понимали, что пропали. В зависимости от поэтичности натуры одни считали, что встретили Любовь с большой буквы, другие – что нашли любовь до гроба. Гурин умел встряхнуть их так, что вывернутые наизнанку дамы начинали писать стихи, рисовать картины, хотя прежде ничто не предвещало такого отчаянного броска в прекрасное. Кто-то ограничивался вышиванием крестиком, но обязательно алых маков. Кто-то выжигал по дереву, но непременно романтические пейзажи. Мужья хвалились успехами жен и носили на работу не банальные пирожки, а художественные произведения. В общем, всем было хорошо: Артемию, дамам, мужьям. Внакладе оказывалось только искусство, но оно и не такое терпело.

Женщин на пути Артемия Гурина было так много, что он достиг известного профессионализма в обращении с ними. Отточил мастерство до состояния «продвинутый пользователь». Главное в этом деле – определить типаж, остальное было делом техники.

По большому счету женщины делились у него на три типа, вроде трех категорий в системе общественного питания: простые столовые, диетические и рестораны. Аналогом столовых были просто «бабы» – теплые, мягкие, шумные, понятные, с большим диапазоном желаний, одновременно хотели всю себя отдать и всего его получить. Такую смесь жертвенности и захватничества Гурин не переносил. Это не значит, что он отказывался от них. Но здесь надо было держать ухо востро, чутко отслеживать ситуацию, вовремя нажать на стоп-кран в виде предложения остаться друзьями. Чтобы все прошло гладко, достаточно было, понизив голос до интимных ноток, тихо сказать: «Я думаю, что именно с тобой мы можем дружить долгие годы. Пока я тебе не надоем». Намек на ее исключительность работал безотказно, потому что все «бабы» в глубине души знали, что таких, как они, – косой коси. В каждом учреждении своя столовая.

Другой тип, более безопасный, но мало бодрящий, был представлен «соратницами», подобием диетической кухни. «Соратницы» видели в нем великого ученого, великого администратора или просто великого. Они служили самозабвенно, смотрели преданно, страховали надежно, ничего не прося взамен. Ну разве что чуточку любви великого человека. Отдавали ему годы, силы, красоту. Гурин подыгрывал им, жалуясь на усталость, на зависть коллег, на косность журнальных редакторов, на запаздывание отечественной науки, которую он без устали толкает вдогонку Западу. Он служил прогрессу, а «соратницы» служили ему, и это был долгоиграющий сценарий. Конечно, он понимал, что блефует, знал, что как ученый стоит меньше, чем шторы в его кабинете, но охотно играл роль кумира. Как говорится, по многочисленным заявкам.

Наконец, были женщины-праздники. На повседневку они не годились, а эпизодически, по настроению были великолепны. Как рестораны, которые можно возненавидеть при регулярном посещении. Такие женщины даже одевались иначе – более ярко, броско, блестяще. Они все время как будто соскальзывали в смех, любили демонстрировать свою связь с богемой, много говорили о своей лояльности к многоженству и внебрачным детям, о перерождении института семьи. Правда, они открутили бы голову мужу, посмотри он в сторону или попытайся пойти налево. Или направо. Все равно бы открутили. Такие женщины были абсолютно безопасны, что добавляло им прелести. Они были смелыми в суждениях и очень осторожными в поступках, это резко отличало их от «баб», которые вполне могли создать аварийную ситуацию в его жизни. И Артемию такие праздничные женщины очень нравились, но изредка, когда есть повод и желание сделать себе подарок. Как в ресторан сходить.

Артемий Гурин давно понял, что все проблемы с женщинами возникают оттого, что их вводят в жизнь последовательно. На смену одной ведут другую, которая вновь доказывает, что идеалов не бывает. Более удачным вариантом он считал параллельное подключение. Устал от громадья дел – свалил его на «соратницу», отоспался с нормальной «бабой» и со свежей головой провел чудесный вечер с женщиной-праздником. А потом возвратился к жене. Это уже совсем другая история. Жена была вне категорий, она партнер по созданию семьи – самого важного бизнеса его жизни. Там дети, недвижимость, родственники, банковские карточки, совместные отпуска. Словом, неприкосновенный запас его жизни, точка опоры.