Лана Барсукова – Любовь анфас (страница 32)

А его мать, Вера Самойловна, не забыла. Она проплакала всю ночь, представляя, как люлька падает с потолка. Ведь закреплять ее собирался сам Паша. Люлька представлялась деревянным корытом, как в фильмах про дореволюционное прошлое. Самое страшное, что это корыто могло задеть спящего Пашу и даже разбить ему нос. Про содержимое люльки почему-то не думалось.

Наутро Вера Самойловна поставила перед Иваном Фомичем новую задачу – вернуть Пашу и Люсю с животом в лоно семьи. Незамедлительно. Партийный босс и сам в глубине души страдал от семейного разлада, тем более что на знаменах его партии крупно цвели слова про семейные ценности, но он не хотел идти на поклон к строптивому сыну. Решено было послать на переговоры Свету, Пашину сестру, которая, в отличие от брата, достойно представляла своих породистых родителей. Для успешности миссии ей в дорогу купили тортик, который должен быть сыграть роль трубки мира.

Сергей увидел Свету, когда та, обремененная тортом, поднималась по обшарпанной лестнице общаги. Она шла ровно по центру, чтобы не касаться ни лестницы, ни перил. И Сергею пришлось посторониться, плотно прижавшись к стене. В долю секунды он заметил нацарапанное на стене матерное слово и был рад заслонить его от этой странной гостьи. То, что Света – гость, было очевидно. Слегка изумленный взгляд, едва тронутые брезгливостью губы, напряженные и скованные движения чужака, ожидающего разоблачения и подвоха, и вместе с тем любопытство и удивление, придирчивое разглядывание нового для нее мира – все это выдавало в ней нездешность, отчетливую потусторонность. И Сергею захотелось представить свой мир более презентабельным, хоть матерное слово прикрыть.

Впрочем, это он потом, минутой позже, придумал себе такое объяснение, чтобы унять беспокойство от несвойственной ему поспешности, даже суетливости, с которой он шарахнулся к стене, уступая девушке дорогу. Это было объяснение, которое выдерживало проверку разумом, но опрокидывалось чувствами. Внутри противно сипело: «Не-е-ет, не то, не обманывай себя». В его поспешном жесте было что-то не свойственное ему, какое-то пораженчество, намек на капитуляцию.

Девушка поднималась вверх, а Серега спускался вниз. На улице он постоял, словно прислушиваясь к себе, и решительно закурил. Нет, курить совсем не хотелось, но Сергей себя заставил. Потому что хотелось совсем неправильного и ненужного ему: стоять и вспоминать едва уловимый аромат, исходивший от девушки. Этот аромат словно привязался к Сереге, окутал его облаком. Как будто он в скафандре, и в шлем, напоминающий круглый аквариум, закачан этот запах.

Обычно Сережины девушки пшикались духами прямо перед свиданием или даже в его присутствии. Это был удар по его носу, но он терпел, потому что жалел. Ведь что может быть жалостливее, чем излишне надушенная девушка?

А тут запах тонкий, пунктирный, какой-то остаточный, как будто в прошлой жизни, будучи наложницей фараона, эта девушка натирала свое тело ароматными маслами старательно, искусно и обильно. Это были запахи прошлого, в них мерцали золото и могущество, угадывались жестокость и сила, рисовались пирамиды и тысячи рабов. И теперь девушка, оказавшись в новом веке, понимает его неуместность, старается избавиться от этого аромата, скрыть его под одеждой, спрятать под новыми парфюмерными ухищрениями. Но не выходит, восточные нотки въелись в кожу. Едва угадываются, а все равно пьянят.

Нужно перебить этот запах, прочистить легкие сигаретным дымом, освежить голову никотином. Поэтому Сергей старательно выкурил сигарету. А потом еще одну. Перебил, прочистил, освежил. Словом, разбил скафандр и выпустил аромат гулять по ветру. Буквально выкурил его.

Купил кефир и вернулся в общагу.

В комнате был переполох. Такой, что никто особо не заметил застывшего в дверях Серегу. Три стула занимали гости: Паша, его пузатенькая Люся и лестничная гостья. А хозяева суетливо передвигались по комнате, заталкивая носки и разный мусор под кровати. При этом в воздухе витали возбуждение и радостная приподнятость. И ясно, что не Паша с Люсей были тому виной.

Сергей кашлянул.

– А, вот и наш Серега пожаловал, – сделал приветливое лицо Петька. И тут же без паузы продолжил: – Давай мой руки, сейчас за стол садиться будем, тортик есть.

Сергей понял, что девушка с тортом не только на него производит оглушительное впечатление. Петька говорил как контуженный. В здравом уме никто в их комнате не говорил «пожаловал» и «мойте руки, сейчас за стол садиться будем». Было бы чего на стол поставить, а с руками каждый сам разберется, не маленький. Вообще приход человека, когда в общежитии собираются что-то есть, называется не «пожаловал», а «приперся». И Петька, потомственный самогонщик, это прекрасно знал. Значит, сильно его контузило.

Сергей, чтобы вернуть друзей на привычную тропу, съязвил:

– Как? Сразу с тортика? Даже без икры?

И получил в ответ только ему предназначенную зверскую гримасу Лехи. Лехе хотелось праздника, когда посередине стола стоит торт, а не трехлитровая банка икры. И чтобы девушка разрезала тортик, накладывала куски и – обязательно – облизывала испачканные взбитыми сливками пальцы. Медленно облизывала, тягуче. Он бы даже мог помочь ей в этом. Нет, не позволит, убежит мыть руки. А он следом, прямо как коршун, потому что там один вентиль надо правильно открывать, иначе сорвет на фиг. И там, в благодарность за спасенный вентиль, она, может быть, как-то особенно улыбнется ему, прислонится, поцелует. Вот какие могут быть последствия тортика. А тут икра, икра!.. Накаркает еще.

– Нет, ребята, спасибо, – Сергей впервые услышал ее голос, – оставьте себе икру, это довольно дорого… – и осеклась.

Сергей понял, что она проглотила «для вас». Но понял не только он, потому что Петька тут же распушил перья:

– Какой дорого! Дорого! Да мы ее ложками едим. У Алексея отец сам рыбу ловит. Забесплатно. – Пожалуй, впервые он назвал Леху Алексеем.

– Ага, а потом мы ее бесплатным бренди запиваем, – мстительно сдал друга Леха. – У Петра собственный семейный бизнес, так сказать, алкогольной направленности. Сибирское шато, можно сказать.

Незнакомка покровительственно улыбнулась шутке.

– А вы чем примечательны? – Ее глаза отсекли Леху и Петьку, оставив для беседы только Сергея.

Она умела организовывать пространство вокруг себя, словно очерчивая магический круг. И Сергей сразу понял, что она взяла его с собой в этот круг. Даже не взяла, много чести. Скорее позволила ему постоять в кругу, пока не выгонит.

– Вообще-то я без примечаний иду. Налегке. Сам по себе.

– И куда же вы собираетесь вот так, налегке, дойти?

– Сергей у нас умный, он до полной учености дойти хочет. – Леха попытался шуткой разорвать магический круг.

Но его отбросило назад. Его шутку не заметили.

– Кстати, нас не познакомили. Я – Света, сестра Павла, – и она протянула Сергею руку.

Он пожал тонкую, изящную руку, от которой тянуло египетскими маслами, и в ту же секунду понял, что от него ожидалось другое: ему позволено было поцеловать руку.

– Я – Сергей, – повторил он ее формулу.

Обычно девушки при знакомстве говорили: «Меня зовут Светой». Это Серега точно помнил, опыт какой-никакой у него был. И лежит на этой фразе тень неуверенности: дескать, меня так все зовут и ты зови, а кто я на самом деле – и не знаю. А тут: «Я – Света». Как гвоздь вбила. «Я есть Света». Точка. И никто мне не указ.

– Сергей, простите, что вас напрягаем, но у Павла в комнате нет лишнего стула. Так что мы всем табором к вам. Не прогоните? Вы ведь суровый мужчина, – то ли пошутила, то ли похвалила Света.

– Не прогоним, конечно, даже рады весьма, – опять встрял Петька.

Он очень старался, даже слово «весьма» откуда-то откопал. И опять не был удостоен даже взгляда.

– Надо стол передвинуть, иначе не поместимся, – сухо скомандовал Сергей. Высокое звание сурового мужчины надо было оправдывать.

Компания шумно задвигалась. Все встали, расступились, потянули стулья в разные стороны. Света тоже встала, обвела глазами комнату и пересела на кровать. Это была кровать Сергея. И как пересела! Подобрав длинные ноги наложницы фараона и проводя рукой по подушке, словно разглаживая ее, как будто приглашая присоединиться.

Сергей почувствовал, как сужается магический круг, вжимая их друг в друга.

Результатом похода Светы в общежитие стало сразу два обстоятельства. Первое и ожидаемое – Паша с женой вернулся в лоно семьи. Родители приняли Люсю как неизбежность, как осенний дождь или зимний грипп. То есть радости, конечно, от этого было мало, но трагедии тоже особой нет: несмертельно, жить с этим можно. Чего уж теперь… К тому же сын всегда был дворняжкой, так что особого мезальянса не просматривалось. Это утешало и примиряло Пашиных родителей с Люсей. Кроме того, была надежда, что внук унаследует внешность и богатый внутренний мир бабушки и дедушки, минуя своих непосредственных родителей.

Второе следствие было более масштабное и неожиданное, можно даже сказать, взрывное. Света привела в дом некоего Сергея. Привела на чай, ненадолго, как бы между прочим. Потом на кофе. Потом на рождественского гуся. Родители не на шутку напряглись, ведь прежде такого не бывало.

Света, как и положено девушке с хорошей родословной, заканчивала факультет иностранных языков в местном университете. Учиться ей было нескучно. Она пребывала в круговерти романов, потому что была самой желанной девушкой курса. Яркая внешность, повышенный статус семьи и манкость фантастического масштаба могли пленить фараона, чего уж было говорить о простых студентах. Бурные романы вспыхивали, угасали и вновь затевались. Словом, личная жизнь Светы не была ни спокойной, ни пуританской.