Лана Барсукова – Любовь анфас (страница 17)

Иностранцы здесь тоже были, но немного. То ли русская колония забивала ростки интернационализма, то ли иностранцы искали более экстремальные варианты свободы. Может, местная жизнь казалось им слишком цивилизованной и хотелось более рафинированного единения с природой. А те, кто был, быстро переходили на «английский интернациональный», сплющивая язык Шекспира до лексики базаров и жестикуляций. Это был тот редкий случай, когда Леся почувствовала, что неплохо говорит по-английски.

Лесю пьянило от зыбкости этой жизни. На большой земле, как здесь называли места исхода, люди вступали в ипотеку и тянули эту лямку со словами о будущем счастье, заботились о кредитной истории, о послужном списке. А тут жили под тиранией момента, здесь и сейчас. Как бабочки: недолго, но ярко. Леся жадно вслушивалась в истории этих людей и очень быстро распределила приезжих на несколько категорий.

Первая группа – это молодые люди, часто с маленькими детьми, которые, пользуясь случаем, отложили серьезную жизнь на потом. У них пока ничего нет. Они знают, что впереди их ждут корпоративные будни, добропорядочность и размеренность. Их скулы заранее сводит от скуки, но соскочить с этого маршрута им страшно. Они внутренне подписались на него, заранее смирились с его неотвратимостью, но, как дети, оттягивают момент наказания. Остров для них – временная пауза. Обычно крайней точкой, дальше которой тянуть нельзя, выступает поход ребенка в школу. Такие родителя стоят на школьной линейке первого сентября, как на траурном митинге.

Леся познакомилась с такой парой – Гошей и Ритой – на одной из вечеринок. На большой земле Рита сидела в декретном отпуске, а Гоша работал, пока фирма не распалась. На прощанье он получил немного денег и обещание позвать его, если что-то наклюнется. Но нынче в России плохой клев. Полученных денег хватало на скромную жизнь в Москве с перспективой бытовых ссор и паникой от затянувшейся безработицы или на относительно обеспеченную жизнь на острове, где от всех проблем их отделял целый океан. Они выбрали второе.

– Не страшно было? – допытывалась Леся.

Она вообще непрерывно расспрашивала, как бы примеряя ситуацию на себя, прикидывая, смогла бы так или нет.

– Если не сейчас, то когда? Потом уже не дернешься, поздно будет. Последний шанс, можно сказать, использовали, пока ребенок маленький, – объяснил за двоих Гоша. Рита молчала и кивала в знак согласия.

Леся вспомнила, как много лет назад обрезала юбку слишком экстремально и с сомнением крутилась перед зеркалом, а мама ее успокаивала: «Ничего, доченька, когда такое носить, если не сейчас? Потом уже не наденешь».

– А вернетесь куда? Ни квартиры, ни работы…

– Будем решать проблемы по мере их поступления, – спрятался за расхожую формулу Гоша.

Рита молчала, но чувствовалось, что за ее молчанием скрывается зарождающаяся тревога.

Другая порода соотечественников на острове была представлена новыми русскими. Эти накопили много барахла в России – недвижимость, машины, шубы и даже моторные лодки. Нет, не яхты. У кого яхты, тот на других островах обитал, а то и целиком их покупал. Этот остров был для богачей мелкого пошиба, которые на острове чувствовали себя Ротшильдами. Эффект масштаба делал их хвастливыми и болтливыми. Ярким представителем второй группы был Марк Ефимович, проктолог из Урюпинска.

– Вам не скучно тут жить? – безобидно спрашивала Леся.

И нарывалась на цветистый ответ:

– Скажу по секрету, что с деньгами нигде не скучно. Каждый вечер выбираю, в какой ресторан пойти. Здесь рестораны кончатся – на материк буду ездить кофе пить. Деньги от скуки хорошо помогают, – покровительственно делился главным секретом мальчиша-плохиша Марк Ефимович. И подмигивал, что означало: «Можешь со мной на материк сгонять, у меня бабки есть». Но у Леси были предубеждения против проктологов. Предрассудки, можно сказать.

Сначала Леся таких не любила. Потом поняла, что есть и хуже. Веня и Федя были побирушки, профессиональные халявщики. Их отличала особая говорливость, благодаря которой они проникали на все вечеринки, где старались поесть и выпить впрок, а еще лучше унести с собой. Это были настоящие певцы свободы. Никто не проклинал общество потребления с такой страстью, не клеймил корпоративный мир с такой яростью. Леся быстро поняла, что таких не поставить на колени. Как лежали, так и будут лежать на боку. Веня и Федя быстро приобщились к травке, курили такое, от чего их речи становились особенно образными, но какими-то сбивчивыми. Леся называла их кликушами свободы и старалась отвадить от бунгало, где жили они с Викой.

Еще была парочка беглых, которым в России что-то за что-то грозило – по линии экономических преступлений. Они любили шансон, но в остальном были приятными людьми.

Самой интересной для Леси оказалась группа дауншифтеров. Слово нерусское, сколоченное из двух половинок: даун – это вниз, шифт – двигаться. Получается, что это люди, согласившиеся съехать по социальной лестнице и двигаться дальше на пониженной скорости. Леся желала бы так же – вниз с ветерком и делать только то, что хочется: видеть солнце не через реликтовые рамы институтских окон, а без всяких рамочек, стоя на берегу океана; просыпаться по велению плоти, а не по будильнику; одеваться как удобно, а не как подобает научному работнику. Но знала, что никогда не решится на такой вираж. Слишком большую цену она заплатила за то место, на котором стоит. Как-никак старший научный сотрудник. С собственным прессом научных статей. Место не самое респектабельное, но и не на жизненной галерке. Условно последний ряд партера. Видно плохо, зато заходишь в зал вместе с приличными людьми, а не фильтруешься бдительными билетершами как второй сорт, которому указывают на выход.

Лесе очень хотелось узнать этих людей поближе. Она им заранее симпатизировала за их душевную правильность. Как это высоко и красиво – презирать золотого тельца, отказываться от соблазнов потребления! Леся даже готова была, если надо, проявить солидарность. При этом слове в ней просыпались детские воспоминания: как было здорово в едином порыве жечь чучело холодной войны или американской военщины. Гораздо веселее, чем теперь на Масленицу поджигать набитое соломой чучело зимы, да еще в окружении ряженных в сарафаны и кокошники. С детства она уяснила, что солидарность – это духоподъемно и совершенно безопасно, ни к каким действиям не обязывает.

Поэтому, когда в их компании появился Серега, Серый, с репутацией отпетого дауншифтера, Леся подошла к нему с лицом, на котором читалось «но пасаран» ну или хотя бы влюбленность в Че Гевару.

– Говорят, у вас тут самый большой стаж даунфиштера? – не особо тонко подлизалась Леся.

– Я в их штате не состою. И стаж мне не идет. – Серый оказался колючим.

Леся озадачилась:

– То есть вы не дауншифтер? А кто же тогда?

– Знаете, в чем разница между геем и пидором? – вопросом на вопрос ответил Серый.

– Нет, – совсем растерялась Леся. Она поняла, что ее отшили, и довольно беспардонно, но не сдавалась.

– У подруги спросите, – сказал Серый, откровенно тяготясь Лесей. – Если не возражаете, я вас покину. А то еще больше разочарую.

Лесю буквально трясло от возмущения. Нет, бывали случаи, когда ею пренебрегали, но тут, при ее полном идеологическом расположении, когда она, можно сказать, с открытой душой, это казалось особенно несправедливым и незаслуженным.

Вика, конечно же, знала нужный анекдот.

– Мужик идет в сознанку, дескать, я гей. У окружающих вопросы на уточнение: ты стилист? Или шоумен? Или помощник депутата? А он, наивный: нет, я слесарь. Тогда какой же ты гей? Просто пидор, – закончила Вика, утопив концовку в заразительном смехе.

– А смысл в чем? – даже не улыбнулась Леся.

– Еще раз и помедленнее?

– Нет, анекдот я поняла, но в целом мне не ясно.

– Не ясно что?

– Как геи с дауншифтерами связаны. Ну то есть образно связаны, – пояснила Леся. – Мне ваш Серый этот анекдот на дом задал.

– А, понятно. Лесь, ты на него не обижайся, он жесткий парень, но правильный.

– Вика, твой правильный меня чуть не покусал. И, главное, за что? За то, что дауншифтером назвала? А он, видишь ли, не гей, он пидор. Вот и вся мораль.

– Леся, он мужик. С четкими понятиями. Понимаешь, дауншифтеры – это те, кто объелись пирожных, до рвоты. И их для разнообразия на черный хлеб потянуло. Надоело им в своих бизнес-центрах сидеть, от бизнес-ланчей у них изжога. Утомились в пробках стоять в своих крутых авто, двухдверные холодильники едой и бухлом набивать. Они сдают хаты столичные, забирают годовой бонус и бегом под пальмы, новый опыт переживать. Чакры, блин, духовные прочищать. Это все столичная история. А Серега ничего не сдает. Кому нужна его квартира с видом на угольный террикон? И там мать, у которой аппетит выше, чем государственная норма на пенсионеров. Каждый живет, как может. Он тут работает, себя и мать кормит.

– Фрилансер, что ли? Переводится, кстати, как свободный копьеносец.

– Леся, я поняла, что ты много читала. Пора думать, – сказала Вика и не поняла, почему у Леси так округлились глаза. – Кому эти фрилансеры за тридевять земель нужны? Заказы на связях держатся, сама понимаешь. Я таких знаешь сколько видела? Приезжают фрилансерами, а уезжают обкуренными психами. Они думают, что по Интернету можно заказы получать. Ну и, самое главное, деньги на карточку. А можно получить сообщение: «Пошел ты, фрилансер, куда подальше! Неси свое свободное копье куда хочешь». Нет, Серый здесь и сейчас работу ищет.