Лалин Полл – Стая (страница 49)

Да, именно так, ее собственная боль плескалась у нее внутри. Она так и не узнала имени своего возлюбленного, потому что никогда не спрашивала, но чувствовала, как его сердце бьется внутри нее. Домой. Прилив чувств заставил ее нырнуть, чтобы давление помогло сдержать горе внутри. Она погрузилась так глубоко, как только могла, затем извернулась и пошла наверх все быстрее, пробила водное небо и вылетела в огромную бездонную синь.

Она летела. Она кружилась. Она не прикладывала для этого никаких усилий, ее вела сила, гораздо более мощная, чем она сама, это она взметнула ее высоко в воздух, так высоко, что еще немного – и она уже никогда не вернется обратно. Небо и океан закружились как одно целое. Эа почувствовала, как ее любимый кружится рядом, вместе с ней, она была легкой, а в движении заключалось столько силы и радости, – и тут она рухнула вниз.

Впервые ей удалось испытать удивительный миг полной заброшенности, отчаяния от того, что ее привычная среда осталась где-то внизу; удар о воду породил эхо, которое она чувствовала, когда другие выполняли этот сложный прыжок. А теперь это сделала она. Она думала, что рухнет в воду, но в момент удара океан словно расступился под ней, окутал ее покровом пузырьков воздуха. Время замедлилось. Рябь от падения разнеслась по просторам – и вот наконец она услышала!

ЛЮБОВЬ, океан пел в ее крови, когда она поднималась на поверхность, чтобы дышать, любовь была в воде, в ее уме, в ее памяти, она была в океане. А Исход был тем, что она танцевала сейчас, без усилий, без страха. Это был танец всех, кого любили и потеряли, всех оставленных домов и надежды, дающей возможность жить дальше.

Эа не столько слышала музыку, сколько становилась ею, спускаясь и поднимаясь, забыв об усталости, о разбитом сердце – наоборот, с каждым ее прыжком энергии становилось все больше. И в каждом прыжке рядом с ней был он!

Эа устала. Она решила отдохнуть и тут заметила, как серебристые грузные тела афалин пытаются повторять за ней движения танца. Афалины учились танцевать. У некоторых даже получалось вращаться во время прыжка. Эа сначала с удивлением, а потом с восторгом наблюдала за тем, как вода помогает синхронизировать движения, как она объединяет новых танцоров. И вскоре она тоже присоединилась к ним. А Чит вел прыгающую и кружащуюся стаю все дальше под лучами солнца, под бледной луной.

Прошло время, и стая поплыла медленнее, а потом и вовсе остановилась посреди океанских просторов. Эа наблюдала, как уставшие, но переполненные новой энергией от прыжков и вращений афалины укладываются спать, забыв об укромных бухтах.

– Моя мама! Мой отец! – снова громко свистнул Чит, свистнул как взрослый, но голосом теленка. Он скорбел, и другие дельфины подхватили его клич, называя имена тех, кого оставили позади, так что вскоре вся стая оплакивала погибших отцов, матерей, детей. В этом не было и намека на прежнюю бессмысленную болтовню афалин. Вместо этого они возвысили свои голоса в великом хоре печали и любви, и вода начала мерцать в ответ. Души их близких ушли в океан, и афалины вдруг осознали это и закричали все вместе, закричали то, чего Эа никогда не слышала от них.

– Я их люблю! – выкрикнул Чит. – Люблю!

– ЛЮБЛЮ! – закричала вместе с ним Эа, и звук был таким же, как у Лонги.

Откуда-то издалека пришел ответ, который Эа сначала приняла за эхо, но потом разобрала знакомые щелчки Лонги, а затем отзвуки целой серии всплесков, с которыми тела падают в воду. Знакомые, красивые звуковые узоры.

– ЛЮБЛЮ! – закричала Эа, прыгнула и красиво упала в воду.

– ЭА!!! ЭА!!! – снова раздались далекие крики, и теперь она точно знала, что это ее народ.

Афалины плыли навстречу Лонги, Эа впереди, и ее сердце разрывалось от радости, но когда они сблизились, она резко затормозила. В стае было всего несколько Лонги, а по сторонам, подобно охране, плыли огромные черные гринды, их внушающие ужас сородичи. Тело Эа пронзил страх, но Лонги продолжали радостно кричать и приближались. Афалины плыли им навстречу. Эа тоже двинулась вперед и, к своему удивлению, поняла, что гринды составляли часть стаи Лонги – вернее, того, что от нее осталось.

Она подплыла, и Лонги окружили ее. По их глазам она видела, как сильно изменилась сама. Но в их приветствии явно различалась любовь, они тянулись к ней, и к Читу позади, и вообще ко всем афалинам. Лонги смешались с афалинами и стали ласкать их, понимая без слов, как сильно они страдают. Афалины удивились, когда поняли, что этот маленький народ охраняют огромные молодые гринды, дождавшиеся сигнала, прежде чем расслабиться. И вот наконец все – и лонги, и афалины, и гринды – объединились в одно целое и дали волю чувствам, даря друг другу силы и утешение.

Эа никогда не видела черных дельфинов и теперь находила их странными, удивительными и огромными. Она с таким облегчением говорила на диалекте Лонги, но вставляла и слова из языка афалин, чтобы те тоже понимали, о чем идет речь и что произошло недавно в океане. Родной воды Лонги больше не было, крики морских демонов разрывали океан на части, убивали без разбора гринд, горбатых китов и дельфинов. Там, где когда-то была открытая вода, появились сети, несущие смерть, на морском дне образовались большие трещины. Смерть была повсюду, океан либо был полон беженцев, либо ужасающе пуст.

Афалины молчали. Они мечтали найти себе новое убежище, возможно – где-нибудь недалеко от Лонги, где они смогут жить в гармонии и достатке. Но весь океан порвали в клочья, и все они остались без крова.

Теперь Лонги наконец дали выход всем своим страхам и стыду. Пока они не услышали отзвуки далеких вращений и падений, они пребывали в унынии, потому что даже не успели протанцевать Исход, слишком опасно. Но теперь Эа сделала это за них, она сохранила веру в жизнь, в океан.

– Такая сильная и красивая Эа, – говорили они ей. – Ты всегда была самой лучшей, ты и твоя мать.

Моя мать… Эа не могла больше говорить.

– Твоя мать присоединилась к океану. Она любит тебя. – И Эа знала, что это правда.

Чит словно не замечал объединения, в центре которого оказался. Он задумчиво смотрел вдаль. Он даже встал на хвост, пытаясь разглядеть что-то вдалеке. Эа увидела его порванный спинной плавник. Он уже начал подживать, а шрам выглядел, как светящаяся буква V в центре.

– Владыка Чит, – обратился к нему один из молодых самцов, и Эа узнала своего похитителя. В битве он потерял глаз, пытаясь раздвинуть линию лодок. Следовало признать, он оказался одним из лучших бойцов и спас много жизней. Теперь он отдавал честь Читу, и это было правильно. – Что нам делать?

Но Чит не успел ответить. Дельфины заметались, когда гринды указали в бескрайние просторы, издав слитный крик. Афалины и Лонги съежились, только Чит выплыл перед строем гринд. И тогда все услышали.

С просторов донесся громкий гулкий зов горбатого кита, того самого, которого Эа слышала еще в детстве, одинокого странника, чья песня так огорчала взрослых, – только теперь он был не один. Голоса многих китов пели его песню; она гремела и грохотала через сотни миль океана, такая же грубая и поразительная, как прежде, – но гринды радостно подхватили ее, хотя их голоса звучали напряженно и немного надломленно.

Далеко за горизонтом старый Полосатик посылал свою песню через бескрайние просторы, приказывая всем, кто мог его слышать, идти немедля, идти в убежище, сейчас, пока не поздно.

– Идите немедля, мой народ…

Последовала пауза. А затем раздался слитный хор разноплеменных китов, примкнувших к Полосатику, – и тех тропических холостяков, которые хотя и не сразу, но все же поняли его песню и отправились искать автора, и крошечного кита неизвестного вида, которого они приняли в стадо, и вообще всех сирот и лишенцев самых разных видов – все подхватили песню горбача, и теперь она разносилась по бескрайним просторам.

– Святилище для всех, Святилище здесь. – И кит затянул новую строфу, описывая течения, и весь переход, время, и расстояние, место солнца, ибо он научился вести свой народ. Песня Полосатика гремела по всему мировому океану. Ее слышали все, передавали друг другу, и она путешествовала по огромному кругу, в ней менялись диалекты и ритмы, но смысл оставался неизменным. Старые песни говорили о смерти, новую песню петь было непросто, но она говорила о жизни.

Кит не мог слышать ни отрывистых голосов черных дельфинов, ни еле слышных криков своих маленьких родственников-китообразных, например остатков стаи афалин и народа Лонги. Но и они слышали его, все беспорядочно разбросанные по океану, израненные толпы беженцев, которые встречали на своем пути самых разных морских обитателей, никого не гнушаясь, стараясь накормить и поддержать всех, чем и где только могли.

Эа, Чит и все, кто остался, прошли по океану сотни миль. Безопасность одного была безопасностью всех. У них не было другой еды, кроме той, что попадалась по дороге. Останавливаться опасно, поэтому они шли без передышки, они пели друг другу песни, рассказывали истории о любви, воспевали мужество.

– Убежище для моего народа, – пели далекие киты. Суровая и драгоценная песня разносилась по океану. Иногда народ уставал, иногда голодал, но стоило услышать только одно слово великой песни, и этого было достаточно, чтобы идти дальше, идти к СВЯТИЛИЩУ.