Лалин Полл – Лед (страница 42)

– Каждый может психануть, – сказал ему Шон, подмигнув. – Не переживай.

– Вы, недоумки гребаные! Никогда больше не трогайте мое ружье! – Все уставились на него, даже собаки. Он повернулся к Шону с Томом: – Вы исключены из состава экспедиции, слышите?! – Он злобно взглянул на Тома: – Ты и твой сраный прислужник…

Том схватил его за воротник.

– Не смей так говорить о моем друге.

Он толкнул Редмонда с такой силой, что тот поскользнулся и упал на спину. И все засмеялись.

Шон повернулся к остальным. Было что-то сюрреалистическое во всех этих ярко-оранжевых палатках под полярным ночным солнцем, вместе с собаками и Редмондом, державшимся за разбитый нос, из которого сочилась кровь, капая на снег.

– Я заплатил за участие, – заявил Шон настолько уверенно, насколько мог. – И я имею право быть здесь. Если кто-то с этим не согласен, пусть скажет.

– Я не согласен! – выкрикнул Редмонд. – Это моя экспедиция. – Он поднялся на ноги, глаза его метали молнии. – Заткните этих гребаных собак! – Он огляделся, ища поддержки. – Кто со мной?

Никто не ответил.

– «Фрам», – сказал Том Шону.

– Ага, «Фрам», бляха-муха, – согласился Шон.

Они направились обратно к своей палатке, не решаясь взглянуть друг на друга, готовые получить удар в спину, но слышали лишь, как Редмонд злобно орет на остальных и как скулит одна собака.

Угомонив собак и убедившись, что поблизости нет медведей, они переглянулись с довольным видом. Но только оказавшись под оранжевым тентом своей палатки и положив разряженную винтовку у выхода, оба смогли вздохнуть спокойно и «дали пять» друг другу, а затем повалились на спины, и их разобрал истерический смех.

Им удалось поспать, но через пару часов они проснулись от собачьего лая. Выглянув из палатки, они с недоумением увидели, что остальные пять команд уже снялись с места и запрягают собак. Они бросали их. Шон с Томом смотрели, не веря своим глазам, как их товарищи-полярники под предводительством Редмонда покидают их, великодушно оставив им натяжной забор.

– Ублюдки, – сказал Том, почесывая за ухом их ведущую собаку, Рокси. – Подумаешь…

– Они нам не нужны, – откликнулся Шон. – Теперь мы можем устраивать свои собственные экспедиции. Уверен, Кингсмит не откажется финансировать нас.

– Отлично. Но давай для начала вернемся живыми из этой.

Они решили пройти собственный круговой маршрут, и, когда они скользили на санях и менялись, а Шон бежал рядом, стараясь двигаться в такт, и чистый морозный воздух дул ему в лицо под перезвон бубенцов собачьей упряжки, он от всего сердца поблагодарил Джо Кингсмита за возможность испытать все это.

И вот мы наконец вернулись на наш ледник, и далеко внизу увидели наш фьорд, испещренный точками, – это были Туле и наш дом, то место, о котором мы так мечтали в течение бесконечных, изматывающих месяцев.

Мы объявили привал и подождали, пока Увдлорьярк исследует расселины в леднике на пути к нашему дому, и пока я так сидел, ко мне подошел Кнуд и протянул руку.

– Много раз за это лето, – сказал он, – я начинал сомневаться, что мы сможем пройти дальше. Но теперь, когда вместе завершили такую экспедицию, мы больше никогда не должны расставаться. В какую бы точку мира ни отправились, мы везде должны быть вместе.

Я слышал за свою жизнь много речей, по большей части то были глупые наветы о дружбе и верности, произносимые на банкетах и собраниях, но здесь, на леднике, Кнуд не побоялся высказать простыми словами то, что действительно чувствовал. И я ответил ему согласием. Так редко мужчинам хватает храбрости сделать то, что действительно хочется сделать, и сказать то, что они действительно думают, особенно другим мужчинам. Но Кнуд сказал это, и я никогда не забывал этих слов до самой его смерти, и никогда их не забуду, пока жив я сам.

27

Утром во вторник, словно генерал, достигший горного кряжа, за которым собрался противник, Шон пришел в суд первым. Он выскользнул из «Белого медведя» пораньше и, пройдясь по улицам вдоль городских стен, заглянул в дешевое кафе. Шумная будничная суета остудила его кипящий разум. Вторник, среда, четверг – вот и все.

Он услышал уверенные тяжелые шаги по паркету и уловил аромат сигары «Коиба Сигло № 6», прежде чем увидел своего адвоката. Соубридж хорошо отдохнул, был полон энергии и уселся на свое место с бодрой усмешкой. Затем появилась миссис Осман, выглядевшая так, словно спала в своем черном костюме. На этот раз ее портфели несли двое молодых помощников, напоминавших членов какой-нибудь воинствующей секты. На приветствие своего оппонента она ответила вполне любезно.

– Столько показухи, – сказал Соубридж, когда они прошли. – Но это дает людям ощущение, что о них пекутся. Сам так же делал.

И больше он не отвлекал Шона, погруженного в свои мысли, до начала заседания.

Поднявшись на кафедру, Шон избегал смотреть в лицо кому бы то ни было, продолжая давать свои нехитрые показания.

Они были в пещере. Началось обрушение. Том оказался с одной стороны, он – с другой. Том попытался вернуться назад, но поскользнулся и провалился в расселину.

– Было почти совершенно темно, горел только мой головной фонарь. Я подполз к краю и ничего там не увидел. Мой луч проникал метров на шесть, и я различил края, где раскололся лед. Там было очень глубоко, и свет не доставал до низа. Я не видел фонаря Тома. Была сплошная чернота. Я крикнул ему, позвал его. Ответа не было. Мне стало страшно. Я подумал, что тоже умру. Но я собрался с силами и стал пробираться на ощупь, пытаясь выбраться туда, где, как я думал, был выход. Я ужасно боялся, что тоже поскользнусь и свалюсь в расселину. Я не знал, надолго ли хватит фонаря. Я ничего не слышал и не знал, успели ли остальные выбраться из ледника. Кругом был полнейший разгром, вся пещера обрушилась, повсюду валялись куски и большие глыбы льда, и мне приходилось ползти. Я просто старался двигаться вверх и искал туннель. Дальше я мало что помню.

Шон лежит на животе, он едва может дышать, но он понимает, что кислород жизненно важен и старается сдерживать дыхание. Луч фонаря выхватывает нагромождения кусков льда, матовых и блестящих, белых, серых, синих, прозрачных. Шон потрясен, он содрогается от шока, не представляя, не ранен ли он, не течет ли кровь, он только слышит удары своего сердца, отдающиеся во всем теле, и понимает, что должен двигаться, иначе умрет.

Он опирается на локти и делает рывок вперед, но его правая нога придавлена тяжелым куском льда. Он высвобождает ногу и ползет дальше. Пар дыхания клубится в свете фонаря – он слишком интенсивно дышит, надо замедлить дыхание или он задохнется. Медленнее… Он не должен звать Тома, чтобы звук его голоса не вызвал очередное обрушение, его лицо горит, он поднимает голову ото льда и приказывает себе ползти дальше. Не останавливайся, пробирайся вперед, вызови помощь – ты труп, если остановишься, тогда тебя тоже ждет смерть. Он помнит: у него не больше часа, потом он может умереть от переохлаждения, или удушья, или от всего сразу. Головной фонарь светит пока ярко, но батарейки не вечны. Найди зазор, не останавливайся, не паникуй.

Вон там: черный треугольник в груде льда. Шон уловил движение воздуха, или ему это только показалось, – он закрывает глаза, чтобы лучше почувствовать это.

Том.

Он зовет его, но только мысленно, ни голос, ни легкие он не использует. Он умрет, если остановится, хотя может умереть и свалившись в пропасть, но он все равно ползет на локтях к черной дыре. Шлем не дает пролезть, и он пытается снять его, теребя ремешок и зажим – он стаскивает перчатки зубами, – и освобождается от шлема. Края льда врезаются ему в ухо и голову, но он упрямо протискивается в щель все глубже, ощущая спиной неровности с каждым рывком и чуя другой воздух впереди…

…он чует воздух словно животное, чует его на вкус, поскольку способность рассуждать и анализировать начисто исчезла. В панике он забыл, что вместе со шлемом избавился от фонаря, и теперь вокруг только тьма и холод, давящие на него со всех сторон, словно сама смерть сжимает его в объятиях, но он продолжает ползти точно слепой червь, вкручиваясь в лед непокрытой головой, используя боль как инструмент, ведь даже последний паразит наделен волей к жизни, и он ощущает себя каким-то древним ледяным паразитом, продирающимся через кишечник ледяного великана…

Эта мысль приводит Шона в бешенство, заставляя изо всех сил пинать сапогами стенки этого гигантского кишечника, – он вылезет наружу через рот, или глаз, или жопу, или кожу великана, он стал огромным вибрирующим червем, одержимым одним стремлением – двигаться вперед, извиваясь всем телом, плавя лед, чтобы протиснуться дальше…

Воля Шона питает его силы, упрямо тащит этот сгусток мяса, костей и хрящей сквозь тесные, неподатливые пространства, хотя кошмарная тяжесть давит на него и ему очень хочется отдохнуть, но страх смерти подстегивает, и он сучит ногами, обдирая их до крови, едва не блюя от натуги…

Он прорывается в просторную черноту, и ледяная стена бьет его снизу.

ТОМ – это имя не срывается с языка, не выдыхается его легкими, а только падает вглубь его разума и исчезает.

В этой тьме разум Шона приходит в движение, а затем и его тело. Он не умер. Он чувствует пространство вокруг себя. Он упал.