Лаэртский Диоген – О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов (страница 33)

И брови гнуть, улитки наподобие.

Кратин в «Лжеподкидыше»:

– Ты – человек, а значит, есть душа в тебе. – Платон свидетель, я того не ведаю, А лишь предполагаю.

Алексид в «Олимпиодоре»:

– Плоть смертная иссохшим прахом сделалась, И в воздух возлетела часть бессмертная. – Твердишь урок Платона?..

И в «Парасите»:

– Наедине с Платоном празднословить ли…

Насмехается над ним и Анаксилай в «Виноградаре», в «Цирцее» и в «Богачках».

Аристипп в IV книге «О роскоши древних» уверяет, что он был влюблен в некоего мальчика Астера, который обучался астрономии, а также в вышеназванного Диона, а также, по утверждению некоторых, и в Федра. Любовь эта явствует из нижеследующих эпиграмм, которые он будто бы написал о них:

Смотришь на звезды. Звезда ты моя! О, если бы стал я Небом, чтоб мог на тебя множеством глаз я смотреть!

И еще:

Прежде звездою рассветной светил ты, Астер мой, живущим; Мертвым ты, мертвый, теперь светишь закатной звездой[267].

А о Дионе так:

Древней Гекубе, а с нею и всем о ту пору рожденным Женам троянским в удел слезы послала судьба. Ты же, Дион, победно свершивший великое дело, Много утех получил в жизни от щедрых богов. В тучной отчизне своей, осененный почетом сограждан, Ты почиваешь, Дион, сердцем владея моим[268].

Говорят, эти стихи и в самом деле начертаны на его гробнице в Сиракузах.

А о любви своей к Алексиду и (как было сказано) к Федру он сложил такие стихи:

Стоило только лишь мне назвать Алексида красавцем. Как уж прохода ему нет от бесчисленных глаз. Да, неразумно собакам показывать кость! Пожалею Позже: не так ли я встарь Федра навек потерял?[269]

Говорят, он имел любовницей Археанассу, о которой написал так:

Археанасса со мной, колофонского рода гетера, — Даже морщины ее жаркой любовью горят. Ах, злополучные те, что на первой стезе повстречали Юность подруги моей! Что это был за пожар![270]

А вот стихи его к Агафону:

Душу свою на устах я имел, Агафона целуя, Словно стремилась она переселиться в него.

Вот и другие:

Я тебе яблоко бросил. Подняв его, если готова Ты полюбить меня, в дар девственность мне принеси. Если же нет, то все же возьми себе яблоко это, Только подумай над ним, как наша юность кратка.

И еще другое:

Яблоко я, а бросил меня полюбивший Ксантиппу. Что же, Ксантиппа, кивни! Вянешь и ты ведь, как я[271].

Говорят, ему принадлежит и надпись пленным эретрийцам:

Мы, эретрийцы, евбейское племя, лежим на чужбине, Около Суз, от родной так далеко стороны!

И такие стихи:

Музам Киприда грозила: «О девушки! Чтите Киприду, Или Эрота на вас, вооружив, я пошлю!» Музы Киприде в ответ: «Аресу рассказывай сказки! К нам этот твой мальчуган не прилетит никогда».

И такие:

Золото некто нашел, обронивши при этом веревку. Тот, кто его потерял, смог себе петлю связать[272].

Молон недолюбливал Платона и говорил: «Удивительно не то, что Дионисий оказался в Коринфе[273], а то, что Платон оказался в Сицилии». Ксенофонт, по-видимому, тоже не был расположен к нему: во всяком случае они словно соперничали, сочиняя такие схожие произведения, как «Пир», «Апология Сократа» и «Нравственные записки»[274]; один сочинил «Государство», другой «Воспитание Кира», а Платон на это заявил в «Законах»[275], что такое «Воспитание Кира» – выдумка, ибо Кир был совсем не таков; и оба, вспоминая о Сократе, нигде не упоминают друг о друге – только один раз Ксенофонт называет Платона в III книге «Воспоминаний»[276].

Также и Антисфен, говорят, собираясь однажды читать вслух написанное им, пригласил Платона послушать: тот спросил, о чем чтение, и Антисфен ответил: «О невозможности противоречия». «Как же ты сумел об этом написать?» – спросил Платон, давая понять, что Антисфен-то и противоречит сам себе; после этого Антисфен написал против Платона диалог под заглавием «Сафон», и с этих пор они держались друг с другом как чужие.

Сам Сократ, говорят, послушав, как Платон читал «Лисия», воскликнул: «Клянусь Гераклом! сколько же навыдумал на меня этот юнец!» – ибо Платон написал много такого, чего Сократ вовсе не говорил.

Враждовал Платон и с Аристиппом. Так, в диалоге «О душе»[277] он порочит Аристиппа тем, что тот не был при кончине Сократа, хотя Аристипп был не так уж далеко – на Эгине.

Ревновал он и к Эсхину за его добрую славу при Дионисии; и когда Эсхин приехал, то Платон к его бедности отнесся свысока, а Аристипп помог. Он вложил в уста Критону те доводы, которыми Сократа в тюрьме уговаривал бежать, – а принадлежат они (говорит Идоменей) Эсхину, и лишь по своей неприязни к нему Платон приписал их Критону[278].

А о себе Платон не упоминает нигде в своих сочинениях, кроме как в «Апологии» и в диалоге «О душе»[279].

Аристотель говорит, что образ речи Платона – средний между поэзией и прозой. Аристотель один дослушал Платона до конца, когда тот читал диалог «О душе», а остальные слушатели все уже разошлись (об этом пишет в одном месте Фаворин). Филипп Опунтский, по некоторым известиям, переписал с восковых дощечек его «Законы», и он же, говорят, сочинил к ним «Послезаконие». Начало «Государства» было найдено записанным на много ладов (сообщают Евфорион и Панэтий). Это «Государство», по уверению Аристоксена, почти все входит в состав «Противоречий» Протагора[280]. Первым Платоновым диалогом, говорят, был «Федр»[281]: в самом деле, в его постановке вопроса есть что-то мальчишеское. Впрочем, Дикеарх и весь слог его сочинений считает грубым.