Ладислав Фукс – Вариации для темной струны (страница 77)

— Потом они пошли в комнату бабушки, но только с тем, что с черепом, офицер туда не пошел, он явился туда уже после.

..................................

— Тот, с черепом, бросился к дивану и закричал, что это за зверь. Я думал, он имеет в виду меня, потому что я как раз там стоял, а офицера не было, чтобы объяснить ему, кто я.

— А вы поняли, что он имеет в виду не вас?

— Да, там был Грон и сказал ему, не хочет ли он…

— Пожалуйста, спокойно говорите, что сказал ему Грон, вспомните, что он сказал ему буквально? Скажите, как ему сказал Грон, говорите от первого лица, будто вы и есть Грон… Не бойтесь…

— Сказал ему: а в морду не хочешь, свинья… Но он его не понял, Грон сказал это по-чешски.

— Ну и тут вы поняли, что зверем он называл не вас, а кого-то другого. Кого он имел в виду…

— Медведя. Он схватил его за лапу и стал трепать в воздухе. Потом всадил ему под горло нож и распорол медведю брюхо… — И я вновь представил себе, как одним движением ножа тот распорол медведя от горла до ног, как я от ужаса, стоя, стиснул ноги и почувствовал, что мне нужно в уборную, как у меня брызнули слезы, вспомнил, как он затрепал медведя в воздухе… — А на землю посыпались опилки, — сказал я.

— Слышали вы в это время какой-нибудь голос… — спросил пан за столиком.

— Тот, с черепом, смеялся и восклицал, как это здорово сыплется и кто знает, что еще оттуда высыплется. И еще что-то восклицал, но я не понял. Я его плохо понимал, он говорил на каком-то диалекте. Грон ему сказал…

— Ну, что ему сказал Грон? Говорите, пожалуйста.

— Грон ему сказал, ты, холуй, только подожди, уж я-то до тебя доберусь, вытрясу из тебя все мозги.

— Ну, а какой-нибудь другой голос, — сказал пан за столиком, — другой голос вы слышали? Когда он трепал медведя и сыпались опилки? Какой-нибудь протест или жалобу… Или что-нибудь подобное...

— Медведь вскрикнул от ужаса.

— Значит, вы слышали медведя. Что кричал медведь, что…

— Он не кричал, он только вскрикнул от ужаса.

— Как звучал этот крик… — улыбнулся пан за столиком.

— Это был страшный рев… Медведь всегда ворчал, когда его кто-нибудь трепал, в нем был какой-то ворчащий аппарат.

..................................

— Ну, а потом медведь полетел с распоротым брюхом под окно и остался там лежать рядом с патефоном. Патефон играл. Но, говорят, медведя можно починить.

..................................

— А как было с бабушкой? — спросил пан за столом очень любезно. — Где была бабушка, когда медведь летел к окну? Стояла около дивана, или была на стене, или сидела в кресле…

— Была на стене.

— И когда она была на стене, то… — сказал он ласково, — стояла там на какой-либо лесенке, была там целиком с головы до ног…

— Была там в раме и только до половины туловища! Ноги ее не были видны.

— Ну, а как она отнеслась к тому, что случилось с медведем? Вы видели, что она пошевелилась, вы слышали, что она что-то сказала?..

— Она была совсем неподвижна. Даже не пошевелилась. Смотрела в сторону окна, в ушах ее были бриллианты.

— А раздался при том какой-либо шум, например, хруст, бренчание…

— Раздалось бренчание… — сказал я и вспомнил бренчание, какое бывает, когда рвется с цепи конь, как бряцают сто цепей, когда рвутся оковы, — это тот, с черепом, — продолжал я, — зацепился о старый русский подсвечник, который был там под диваном, и три чашечки из него выпали и забренчали…

— Может, забренчала какая-нибудь цепь на портрете — не обратили внимания?

— На портрете никогда никакой цепи не было. Цепи на портрете никогда не было видно.

— Не было ли у вас когда-нибудь ощущения, что какая-то цепь все же есть где-то за портретом или под портретом…

— Было.

..................................

— …когда тот, с черепом, сорвал портрет со стены, обнаружилась цепочка. Портрет висел на этой цепочке, но, когда он висел, цепочки не было видно.

— Вы знали раньше, что портрет висит на цепочке?

— Мне кажется, что знал.

— Хорошо, а что было дальше, когда тот, с черепом, сорвал портрет со стены?

— Минуту он на него смотрел, а потом повернул его обратной стороной.

— Видели вы на портрете, когда он держал его в руке, лицом к себе, как в тот момент выглядела бабушка? Она пошевелилась или сказала что-нибудь?

— Она была такой же оцепеневшей, как и до этого, — улыбнулся я, — смотрела тому, с черепом, в глаза…

И я вспомнил, как ее лицо, в его руках, было обращено к его лицу, как она смотрела на него с достоинством и холодно, а губы ее едва заметно подергивались, но потом...

— Тот, с черепом, сказал хоть что-нибудь?

— Он спросил меня, чей это портрет. Я сказал, что это бабушка, и он засмеялся. — И я вспомнил, что бабушка на того, с черепом, вытаращила глаза, обнажила передние зубы и, смертельно бледная, трясла головой, бриллианты качались.

— Вы, надеюсь, не видели, что она трясла головой?

— Тряслась вся ее голова, потому что он держал портрет в руке, тряс портрет. Стекло бренчало.

— Значит, ее голова тряслась потому, что он, когда держал портрет, тряс им?

— Да.

— А что было, когда он перевернул портрет? Видели ли вы когда-нибудь до этого, чтобы кто-нибудь снимал портрет со стены и переворачивал его?

— Однажды видел, когда в квартире устроили чистку. Это делал отец… Но ничего не было, он только осмотрел раму и те места, где стекло соединяется с рамой и в каком состоянии находится портрет сзади, гвоздики, планки. Потом снова повесил его назад, на стену. Тогда я тоже видел, что портрет висит на цепочке.

— Вы употребили слово чистка. У нас это слово не очень известно. У нас мало кто его употребляет. Не вспомните ли вы, где вы его впервые услышали и при каких обстоятельствах?

..................................

— Ну, хорошо, — махнул рукой пан за столом ласково, — не вспоминайте. Когда эта чистка у вас в квартире была, когда это было, помните?

— Это было ужо очень давно. Когда мы ворнулись от дедушки. Ив Корутан.

— Вы туда ездили в гости, на прогулку... или но семейным обстоятельствам? Впрочем, ладно. А что было потом, когда он повернул портрет… Я имею в виду того, с черепом.

— В общем, ничего. Он только посмотрел еще, а потом схватил портрет и бросил его вслед за медведем к окну.

— Слышали вы при этом какой-нибудь крик, какой-нибудь стон, чей-нибудь голос?..

— Я слышал звук разбитого стекла.

— И больше ничего? Пан Грон…

— Грон, когда портрет упал под окно, сказал тому, с черепом, что он ему в один прекрасный день… в один прекрасный день разобьет морду, отхлестает его как дога, раздерет его так, что тот аж… вспотеет желчью…

И я вспомнил, как Грон, словно ястреб, наблюдал за тем, который с черепом, когда тот переворачивал портрет, а, когда портрет упал под окно, он еле заметно улыбнулся и сказал: скотина ты скотина, на твое счастье, ты только бедная дурацкая скотина…

— Офицера там в этот момент не было? — спросил пан за столом вежливо.

— Не было, он делал обыск в комнате у матери, но, я как мне сказала Руженка, рассматривал там только картины на стене, что на них нарисоваио, и читал имена художников, больше ничего. В комнате у бабушки были только я и Грон и тот, с черепом.

— А из-под окна вы ничего не слышали, когда туда упал портрет, чей-нибудь голос, стон, выкрик?.. — снова спросил пан за столом, и я кивнул и вспомнил, как бабушка крикнула. Такое при государе императоре было бы невозможно, крикнула она, ужо вот придет Отто, он спасет, спасет… Она будет с ним говорить правильным немецким языком, а не таким, как этот бандит… То, что происходит у вас, может делаться только в семье дьявола, в полиции… Господи боже мой, ведь я тут была у вас в чистилище! Как долго я в нем была, сейчас 1939 год, март, теперь я это знаю, теперь я это вижу собственными глазами, теперь ужо никто не должен мне этого говорить, была в чистилище пятнадцать лет! Пятнадцать лет, чем же я так согрешила, господи? Но утекло время как вода, здесь другой счет времени, чем у вас, у призраков на земле, ведь ты сам однажды узнаешь… прости, господи. До свидания, воскликнула она на венском диалекте и посмотрела на меня в последний раз из-под окна и разбитого стекла, до свидания, а потом крикнула, чтобы я за нее поцеловал Гини, она начала возноситься к окну и петь «Те Деум», «Осанну» и «Аллилуйя»…