Ладислав Фукс – Вариации для темной струны (страница 45)

В дверях комнаты стояла чья-то фигура.

Когда я проснулся, было, собственно, уже не утро, а целых девять часов, за окном стоял прекрасный сентябрьский день, из-за штор мигали солнечные лучи. Первое, что пришло в голову, — проспал в школу, но это продолжалось только мгновение. Я вспомнил, что сегодня воскресенье. Ну, а потом я вспомнил все остальное.

Сначала я не знал, он это был или нет, он показался мне каким-то изменившимся. Будто это был совсем и не он, а кто-то совершенно другой, чужой, кого я, пожалуй, еще не видел в жизни, я испугался. Он не зажег света, хотя выключатель был рядом, я не видел в темноте его лица, а когда он заговорил, я не был уверен, что это его голос, я испугался еще больше. Но, конечно, только из-за того, что я его не видел. Если бы он зажег свет, вышел из темноты, страх у меня определенно прошел бы, но он не зажег света и не вышел из темноты… Почему не спишь, спросил он из темноты, что делаешь у окна… Я не мог произнести ни слова. Я сразу и не вспомнил приготовленного ответа — мне, мол, хотелось кой-куда. Но я все же его вспомнил и сказал об этом. Он спросил, почему, если мне хотелось кой-куда, я стою у окна…

— Может быть, — спросил он тихо из темноты, — ты лунатик? Тогда… — продолжал он через минуту тяжкой мертвой тишины, пока я неподвижно смотрел в темноту двери, — тогда нужно лечиться. Тогда необходимо вас куда-нибудь отправить…

Я встал с постели, поднял одеяло, которое валялось на полу, было девять часов утра. За окном стоял прекрасный сентябрьский день, занавеска была полна солнечных лучей. Когда я выглянул из окна, я увидел, как на крышах противоположных домов мерцают светлые антенны и где-то далеко, пожалуй у святого Михаила, раздавался колокольный звон. «Тогда необходимо вас куда-нибудь отправить…» Меня это рассмешило: куда-нибудь отправить… Но то, что он сказал «лунатик» и что назвал меня на «вы», вероятнее всего, были его шуточки. Я повернулся к постели и посмотрел на одеяло, пощупал губы и подбородок, посмотрел на воротник пижамы, потом на свои босые ноги — поразительно. На губах и подбородке — ничего, пижама не испачкана, одеяло тоже, на этот раз я не лежу окровавленный на полу, а стою… Мы все же лучшая семья, и я улыбнулся… А у святого Михаила звонили колокола, было воскресенье, по улице шли какие-то празднично одетые люди, как на прогулку, только Коцоуркова по неизвестной мне причине открыла свой магазин и как раз появилась в витрине, откуда брала пучок зеленой травы…

18

На другой день, после обеда, была хорошая погода. Он сидел за рулем в зеленом мундире с темно-красными петлицами, на которых сверкало золото, в мундире, который редко носит, а сегодня его надел, наверное, потому, что вечером пойдет на какой-нибудь банкет. Хотя я не видел его лица, но у меня было ощущение, будто он внимательно следит за улицами, по которым едет, он казался мне немного похожим на сыщика. Я сидел сзади рядом с Руженкой, на которой была новая оранжевая шляпка, называвшаяся «Радостная осень». На улицы, по которым мы проезжали и за которыми он так внимательно следил, я почти не обращал внимания. Когда мы ехали через перекресток у москательной лавки, полицейский, регулировавший движение, увидел его за рулем — он отпрыгнул, как жаба, стал по стойке «смирно» и отдал честь, и тут же меня сзади что-то придавило. Я растерянно оглянулся и увидел через заднее стекло, что за нами едет какая-то темно-коричневая «шкода». Когда мы повернули к святому Михаилу и в конце улицы показалась высокая башня, я выжал из себя фразу.

— Будь добр, объясни, — сказал он в, ответ, не переставая следить за улицей с башней в конце, — что у тебя за выражения… откуда ты их берешь? Может, из собственной головы? — и, стиснув руль, он обогнал какую-то синюю «татру», которая потихоньку тащилась перед нами. Руженка в оранжевой шляпке посмотрела на меня — она была сама не своя. Наверное, потому, что ехала туда, где никогда в жизни не была. Помолчав немного, я снова выжал из себя фразу:

— В пограничных районах хотят объявить чрезвычайное положение, я слышал об атом по радио.

Он только кивнул и промолчал. Конечно, на это нечего было ответить, тут не скажешь, «что у тебя за выражения, откуда ты их берешь», на это он мог только кивнуть и промолчать, а мне ничего не оставалось, как усмехнуться про себя. Потом он, все так же следя за улицей, повернул за башню святого Михаила и направился к перекрестку у Каролины Светлой. И мне снова показалось, что мы едем окольным путем. К перекрестку у Каролины Светлой мы могли ехать прямо от железнодорожного туннеля, и не надо было бы тогда объезжать церковь святого Михаила. Когда мы добрались до перекрестка и проезжали его, полицейский, находившийся там, тоже вытянулся при виде его, но на этот раз как собачка и я ничего не мог поделать — от всего этого мне стало плохо. Когда я обернулся, то увидел в заднее стекло темно-коричневую «шкоду».

— За нами едет какая-то темно-коричневая «шкода», — сказал я, а отец опять стиснул баранку.

— Ну и что же, — сказал он, — почему бы ей не ехать? У нас каждый может ехать как хочет, — и повернул за угол.

Перед нами вынырнула синяя «татра».

— Эту «татру» мы обогнали перед святым Михаилом, — воскликнул я, — а теперь она снова перед нами! Почему мы вообще поехали этим путем? К Каролине Светлой мы могли ехать прямо!

— Послушай, — сказал он спокойно, но так, что можно было испугаться, если бы я не привык к его шуточкам. — Мне кажется, ты все-таки немного ненормальный. Как же мы могли ехать прямо, когда там перегорожена улица? По-твоему, мы должны были перелететь на крыльях?

Руженка в оранжевой шляпке на этот раз подняла глаза — она была сама не своя, а я решил, что буду молчать. Когда мы приехали на окраину города, я обратил внимание, что темно-коричневая «шкода» была перед нами, а синяя «татра» за нами — она ехала за нами, как приклеенная, но я ничего не сказал. Я ведь лунатик, усмехнулся я в душе. Потом я подумал, куда он, собственно, собирается вечером, раз надел этот мундир? Конечно, не в Германию, туда он ездит в кожанке, и, разумеется, не на банкет. На банкете не носят в кармане револьвер… Потом перед нами вынырнул ряд темных зданий с решетчатыми окнами, лабиринт черных галерей с трубой и тяжелые железные ворота. Может, после вчерашнего дня он меня куда-то везет, засмеялся я. Ворота открылись, и мы въехали внутрь. Приехали, улыбнулся я, когда мы очутились во дворе перед одноэтажным с решетками зданием, приехали, и там нас ждет дядюшка Войта.

— Садитесь, — сказал приветливо дядя, когда привел нас в свою канцелярию в здании с решетками. — Прежде чем пойдем осматривать завод, нам принесут закусить. Пальчики оближешь, — причмокнул он, глядя на меня. — Что нового? Что мама, как школа?

— Мама дома, а в школу я хожу уже почти две недели, — улыбнулся я.

— Представьте себе, пан директор, — сказала Руженка, осторожно снимая с головы «Радостную осень». Она все еще была сама не своя, но уже не от беспокойства, как в машине, а от радостного волнения. — Представьте себе, что он сидит на второй парте напротив учителя, не знаю, конечно, но думаю — не очень хорошее место. Лучше, когда человек не на глазах, — ведь никогда не известно, кто за ним наблюдает, как я прочитала где-то… Можно я положу сюда шляпку?.. — И Руженка осторожно положила свою страшную шляпу на овальный столик позади кожаного кресла, на которое она уселась. Отец и дядя тоже сели, и для меня осталось одно кресло. Оно стояло возле широкого окна с решеткой как раз против того кресла, на котором сидел отец. Лучи яркого солнца, падавшие сквозь решетку, светили мне прямо в лицо.

— Он может сидеть перед кафедрой, ведь он хорошо учится, — улыбнулся дядя, повернувшись к отцу, он вынул портсигар с сигаретами, и началось развлечение. Они говорили о чрезвычайном положении в пограничных районах, которое, вероятно, будет объявлено, о речи Гитлера в Нюрнберге, а потом о таких вещах, о которых я, пожалуй, до сих пор и не слышал, — о том, что устанавливают сирены, готовятся к затемнению и раздают противогазы. Но это были краткие, отрывочные фразы и, очевидно, касались только дядюшкиного завода. Они довольно быстро перешли на другую тему — из чего вырабатывают товары — и говорили о железе. Руженка, которая слушала, пока они говорили о сиренах, затемнениях и противогазах, тут же начала вертеться и все вокруг рассматривать, она была впервые на заводе, а я сюда ужо приезжал несколько лет назад с господином учителем. Здесь все было роскошно устроено. Ковер, кожаные кресла, столик, письменный стол, на стенах картины и портреты двух президентов и огромная разноцветная карта мира. Возле карты овальный столик, на котором возвышалась «Радостная осень», — столик стоял за спиной Руженки. В углу — пальма, а в стене сейф. Вдруг открылись двери и вошла какая-то пожилая усталая женщина. Она несла кофе и две тарелки с желтым кремом.

— Да, еще о школе, — сказал дядя, когда женщина поклонилась и ушла, — говоришь, что тебе там нравится как и в прошлом году, что у тебя есть товарищи, что ты с ними дружишь, доволен…

Мне вдруг показалось, что дядя хочет узнать какие-то подробности, что он не прочь, чтобы я кое-что рассказал, но в присутствии отца я не имел никакого желания о чем бы то ни было говорить. А меньше всего рассказывать о своих товарищах, и какие у меня с ними отношения, доволен ли я, —и потому на вопрос дяди я только кивнул.