Ладислав Фукс – Вариации для темной струны (страница 39)

Так кончился сегодня первый час занятий. Последний час занятий начался прекрасно.

В прошлый раз учитель чешского кончил рассказывать нам «Загоржево ложе», на нем тогда был островерхий колпак из бумаги, в руках — указка, с собой он принес кусок зеленого мха… Когда он прокладывал дорогу путника в ад, мы вели себя словно бараны и даже не дышали, меж собой мы договорились, что будем сидеть совсем тихо, мы обещали себе позабавиться на этот раз совсем новым, незнакомым способом. Мы выполняли договор и сидели тихо, слушали и смотрели, как учитель крадется меж партами к печке в колпаке со стиснутыми руками; нас хватило только до того, как он достиг места, где чихнул, будто Загорж, и, подскочив к кафедре, стал вращать глазами и размахивать над головой указкой, — часть класса взвыла. Вдруг раздался страшный грохот, указка, которой он крутил над головой, выскочила из его рук, просвистела над нашими головами и вылетела из окна — со звоном посыпались стекла. Тут уж мы не вытерпели и повыскакивали из-за парт. Хвойка представлял черта и наглядно показывал, как он сжигает душу Загоржа, которого разыгрывал Коломаз, лежащий на полу и болтающий своими длинными ногами во все стороны. Ченек и Доубек изображали ангелов и бросались на Хвойку, чтобы охранить Загоржа, хотя в балладе об этом вообще ничето не было сказано. Тиефтрунк, который был немного пьян, но на уроках это умело скрывал, учил на последней парте Копейтко стоять на голове. Еще до звонка пан учитель велел, чтобы мы собрали оконное стекло, пока оно не упало на тротуар, и сказали бы школьному сторожу, что во время урока в класс влетела сова. Чтобы господину директору, мол, не пришлось излишне много разговаривать… Ну, а сегодня…

Сегодня учитель чешского вошел в класс с тремя мешочками и с портфелем, в котором, видимо, что-то было спрятано. Мы приветствовали его бурными возгласами. Он быстро закрыл за собой дверь и закричал могучим голосом, чтобы мы так не шумели, — ему, мол, кажется, что господин директор ходит где-то поблизости и следит за нами… Потом он отметил в журнале отсутствующих и сказал, что начинает рассказывать о параболе и гиперболе. Мы взялись вопить, что не желаем этого слушать. Что прошлый раз он нам обещал новое стихотворение Карела Яромира Эрбена.

— Об этом нам уже говорили на геометрии! — кричал Хвойка.

— На геометрии, на геометрии, — воскликнул пан учитель, — это совсем другое! Гипербола и парабола в геометрии — линии. А в литературе это поэтические украшения.

Мы завизжали с новой силой как дикие.

— Это у нас было на географии! — кричали мы. — На первом уроке!

Некоторые тут же окружили Минека, и бедняга Минек должен был сдаться, другие бросились к Копейтке, который в эту секунду был как раз возле печки и проказничал там с Коней, а Бука и Тиефтрунк, несмотря на то что терпеть не могут друг друга, пытались поднять Копейтку и водрузить его себе на плечи.

— Если вы немедленно не сядете по местам, — воскликнул пан учитель, — то вообще ничего вам расказывать не буду! Так и останетесь на всю жизнь глупыми. Школа — основа жизни, а вы ведете себя, как на живодерне… Хотите наконец, чтобы я вам рассказывал?

Когда мы все закричали, что хотим, но не про гиперболу и не про параболу, а новое стихотворение, он сказал «хорошо» и добавил:

— О гиперболе и параболе я вам, значит, расскажу бегло, для этого у нас есть еще время. Кто только придумал эти основы… — А потом, когда мы все угомонились и сели за парты и сидели тихо, он сказал: — Начинаю, следовательно, рассказывать стихотворение Эрбена из сборника «Букет». Потому что через несколько дней начнется всесокольский слет и кончатся занятия в школе, следующая баллада «Сочельник».

И тут мы взорвались невероятным шумом и начали бурно рукоплескать. А пока мы хлопали, выскакивали из-за парт и резвились, пан учитель написал на доске особым нарядным шрифтом: «Мария, Ганна, два имени милых», нарисовал деревню, дорогу от деревни к пруду, заштриховал пруд и вписал в него, что на нем лед. Потом сказал, что для наглядного обучения необходимо привести аудиторию в соответствующее настроение.

— Придется вам сначала пропеть какую-нибудь рождественскую коляду,— сказад он.

«Родился наш Иисус Христос», — воскликнули мы, а учитель добавил:

— Хорошо. И еще «Несу вам благодарную весть» — сегодня это актуально. — И велел Хвойке открыть настежь все окна. — Влетит во время урока сова или нет, неважно, — сказал он. — На улице почти лето, и мы должны петь при открытых окнах, чтобы шел свежий воздух. Господин директор испытывает к этому слабость, даже вывесил сегодня внизу листовку Красного Креста. Он активный член общества…

Хвойка открыл окна, пан учитель кивнул нам, и мы начали петь хором «Родился наш Иисус Христос» и «Несу вам благостную весть». Цисарж даже пел вторым голосом. Когда мы кончили, Хвойка, который стоял у окна и смотрел на улицу, сказал, что на тротуаре стоят толпы людей и смотрят на наши окна. Пан учитель удовлетворенно кивнул и сказал, что в таком случае мы споем еще одну коляду. И велел нам спеть «Под нашими окнами течет водичка». Когда мы допели, пан учитель сказал «хватит», предложил нам открыть хрестоматии на двадцатой странице, а Хвойку вызвал, чтобы тот читал.

Явится молодец за прилежной,

Молвит: «Красавица, выйдь за меня!»⁸ —

читал Хвойка, а пан учитель крикнул «довольно», похвалил его и велел садиться. Потом он сказал, что расскажет нам о рождественских обычаях наших предков, таких, например, как разрезание яблока, литье свинца, бросание башмачка, и спросил, у кого есть яблоко. Но чешский был последним уроком, ни у кого яблок уже не было, все их съели, если вообще они у кого-нибудь и были в это время года.

— Это ничего, — сказал пан учитель, — разрезание яблока оставим на следующий раз. — И велел Коломазу принести в следующий раз яблоко — у Коломазов был магазин колониальных товаров.

— Свинца тоже ни у кого нет? — спросил он, а когда мы закричали, что нет, то сказал: — Это ужасно, вы вообще ничего не носите в школу. — В эту минуту, однако, уже половина класса была разута и держала в руках башмаки. — Бросать башмаки мы будем тоже в следующий раз, — сказал пан учитель, когда увидел нас босыми. — Не можем же мы все сделать за один урок — так мы не усвоим основ. Сейчас же обуйтесь, а то не буду продолжать рассказывать.

Когда мы обулись, он велел нам, чтобы мы хором прочли кусок из «Сочельника» на странице двадцать второй.

Ой, ты, щедрый вечер

свяочных гаданий,

кому исполненье

принесешь желаний?

Хозяину — хлеба,

коровам — кормежку,

петух — чеснок любит,

курам — горсть горошку.

Плодовым деревьям —

со стола кости,

а всем золотые,

кто их попросит.

— Хлеб и золотые оставим тоже на следующий урок вместе с башмачками, — сказал пан учитель, когда мы дочитали, — к тому же еще нужны табак и зеркало. Сегодня разберем только одну часть.

Он раскрыл два из тех мешочков, которые принес, из одного набрал горсть гороха, а из другого — кости. Это были не то кости курицы, не то утки. Он пустил горох и кости по рукам, чтобы на них посмотрели, но дальше второй парты среднего ряда дело не пошло. Пан учитель закричал, чтобы мы перестали швыряться горохом и костями, иначе немедленно прекратит рассказывать и не вынет того, что лежит в третьем мешочке и в портфеле. Когда мы перестали швыряться и немного успокоились, он начал рассказывать о замерзшем пруде.

— Есть такой старый-престарый чешский обычай,— сказал он, и посмотрел в глубь класса на печку. Мне показалось, что на Катца. — Девчата ходят в сочельник к пруду в полночь, делают в нем прорубь и смотрят в воду. Чей образ там увидят, тот, значит, и суженый. Пруд в сочельник в полночь обладает силой предсказывать им будущее. Будущее, которое в других случаях предсказывают звезды, — сказал он и посмотрел в сторону печки на Катца. — Об этом вы узнаете через два года в пятом классе, когда будете изучать Отокара Бржезину, если вы вообще с божьей помощью доберетесь до пятого класса. Пруд в сочельник в полночь обладает силой предсказывать будущее, и Мария с Ганной именно это хотели узнать. — Он глядел все время на Катца. — Пошли они туда вот по этой дороге, — он показал на дорогу, нарисованную на доске, — тут, — он ткнул указкой в пруд, — они сделали прорубь и посмотрели в воду. Одна там увидела молодца, — он кивнул Катцу, — другая увидела смерть. — И он передернулся… — Одна в тот год вышла замуж, другая умерла и ее похоронили. Здесь… — И пан учитель пририсовал на доске над деревней холм, а на нем — кладбище…

— Жаль, что сегодня не сочельник, — зашептал Брахтл, — я бы прорубил лед, интересно, кого бы я там увидел.

— Наверное, Минека, — сказал я.

— А может, тебя, — сказал он.

— Чтобы не подвергать вас грешным мыслям, — сказал пан учитель и посмотрел на меня, — я должен вам наглядно все показать. Это нельзя делать просто так, для этого нужно несколько важных вещей. Я должен вам показать, что у меня в этом портфеле, — он смотрел на меня, — и здесь, в этом последнем мешочке.

И тут пан учитель открыл портфель и мы увидели, что он вынимает топор… Потом он быстро развязал третий мешочек и вынул из него чеснок… А потом я потерял сознание.

Я чувствовал, что сижу на парте, Брахтл трясет меня за руку, Бука держит меня за плечо, Минек повернулся ко мне и что-то испуганно говорит, еще я увидел Броновского, Хвойку, Катца, Арнштейна, Коню, Гласного, Грунда, и до меня дошло, что в классе тихо. Так тихо, как никогда на уроках чешского не было. Тихо как в могиле. Потом я почувствовал, как кто-то вошел в класс.