Ладислав Фукс – Вариации для темной струны (страница 14)
— Но это ошибка, — зашептал я. — Руженка боится именно моста, она ему не доверяет.
— Не слишком она умна, — покачала головой бабушка, — ни капли разума. Даже это стекло, за которым я вишу, — она показала рукой на себя, — и его не может как следует вытереть. Все время перед глазами какой-то туман, но я-то знаю, что это не туман. Это пыль. Пыль на стекле. Недавно здесь что-то передвигали…
Сердце у меня чуть не выскочило, я затаил дыхание. Пришло время, когда я мог надеяться, что она выскажет все, что у меня на душе.
— Да-да… — закудахтал я и посмотрел на нее, но она махнула рукой и сказала:
— Что еще говорят об этой гимназии?
— Говорят, — промямлил я кисло и опять упустил случай, — говорят, что в гимназии я должен сесть возле окна, чтобы не испортить зрение, потому что в классе темновато. Еще счастье, что я иду не в первый, а во второй класс, потому что это будет на третьем этаже и там светлее. А также счастье, что гимназия у Штернбергского парка, большого и красивого. Но какое это имеет значение — ведь парк снаружи и мы в нем учиться не будем, а будем учиться внутри помещения. Разве только изменят общий порядок и вместо помещений будут учиться в парках.
— Она и правда дурочка, — ответила бабушка. — Нормальному человеку такие глупости не пришли бы в голову. Не пойдешь в первый класс потому, что теперь детей загоняют в школы с семи лет. Во времена Марии-Терезии начинали учиться с восьми. Ну, хорошо, значит, идешь во второй. Там у тебя будут какие-нибудь товарищи? — посмотрела она на меня вопросительно, и я затаил дыхание…
— Будут! — воскликнул я. — Будут, я уже не стану таким одиноким, и в деревне мне разрешат ходить в лес с деревенскими мальчишками, и я буду… охотиться и бросать лассо и… и… я уже достаточно большой.
Но бабушка только махнула рукой и сказала:
— Охотиться и бросать лассо нет надобности, это делают только дикари… Император, когда ему было тринадцать лет, тоже не ходил на охоту и не бросал лассо, а в восемнадцать стал императором.
— Охотиться и бросать лассо не надо, — забурчал медведь беспокойно и с благодарностью поглядел на бабушку.
— Немножко надо, — улыбнулась танцовщица и легонько потянулась, — по крайней мере будет стройный. Но вам этого не требуется, — посмотрела она на меня, и щеки ее порозовели. — Вы достаточно худой и гибкий.
— Нехорошо быть худым, — сказал медведь. — Лучше быть пухленьким, тогда крепче держишься на ногах.
— Это если их четыре, — улыбнулась танцовщица. — А если их две, то лучше быть худым.
— Так я не пойму, — сказала вдруг бабушка, — как я вижу и как мне кажется, ты хочешь идти в эту школу. Он мечтает о школе, хочет там быть и даже не знает, что мечтает, собственно, о тюрьме. Да-да, — вздохнула она, когда я с удивлением на нее посмотрел. — О тюрьме! Это будет только так. Ты не знаешь, что значит тюрьма? Мир сам по себе — тюрьма, и чем дальше, — горько вздохнула она, — тем, как я вижу, больше, хотя многого я и не знаю. Это еще только начало. А в конце будут знать больше. Будут знать, что весь мир — это тюрьма.
Она посмотрела на меня испытующе, и я совсем растерялся.
— Весь мир — это тюрьма, — заворчал медведь и посмотрел на бабушку, но бабушка отвернулась, чтобы не показать, какой мишка глупый, и стала шарить рукой опять где то под рамой. Потом посмотрела на меня еще раз и сказала:
— Мы все говорим о гимназии, а о тех, которые сажают в тюрьмы, не упоминаем. Те, которые сажают в тюрьмы, — самые худшие из всех. Самые отвратительные дряни. Это шпионы и полицейские.
Я вдруг почувствовал, будто подавился и покраснел.
— Шпионы и полицейские были всегда, — пробормотал я.
— Не были, — потрясла головой бабушка. — В раю при Адаме и Еве не были, был только дьявол. И во времена старого императора не были. А с тех пор, как на трон вступил наследник, то чем дальше, тем стало хуже. И поездов стало больше. Хоть бы коляски не исчезли совсем. И не погибли бы благородные кони.
— Они не погибнут, — пробормотал медведь льстиво, — это земные животные.
— И наследника тоже нет, — заметил я. — Его убили в Сараеве.
— Я знаю, — кивнула бабушка, — в автомобиле. Если бы он ехал в карете, как порядочный человек, этого бы не случилось. Старого императора никто не убил, потому что он никогда не ездил в автомобиле. Он бы не сел в автомобиль ни за что на свете, потому что был мудрым. Автомобили еще хуже, чем поезда, а кто в них ездит — самые плохие люди. Я и не удивляюсь, — продолжала она, — что шпионы и полицейские ездят в автомобилях…
Я опять подавился и покраснел.
И хотя я молчал, она спросила, сколько времени прошло с тех пор, как убили наследника в Сараеве.
— Это было в 1914 году. — Щеки мои горели. — Так уж тому…
Бабушка быстро подняла голову и прислушалась, и я понял.
— Уже
— Давно, — повторила она разочарованно. — Вот как летит время. Мне интересно, кто сядет на престол, когда умрет Карл? У этой его Зиты было множество детей. Наверное, сядет Отто. Он самый старший и самый красивый. Те, которые моложе, слишком худые.
— Но Карла тоже нет, — сказал я. — У нас президент.
— Я знаю, это
— Там тоже нет императора, — сказал я. — И там президент.
— Тем хуже, — сказала бабушка, — дело идет к концу. И к тому же собираются тучи.
Я давно знал, что «оттуда» — это значит из Германии. Бабушка не любила немцев. Главное, не любила пруссаков. Ненавидела прежде всего императора Вильгельма. Говорила, что он обманул Европу и вызвал войну.
— Был бы жив император, никакие тучи не собирались бы, — сердито сказала она, — светило бы солнце на небе… Не было бы шпионов, и не ездили бы
Я окаменел.
— Так вот что я тебе скажу, — заговорила она и впилась глазами в мои испуганные глаза, — без всяких уловок и околичностей. Полиция должна быть, но только для того, чтобы охранять народ и ловить преступников. Когда же полиция превращается в шпионов и следит, кто чего делает, кто чего говорит, кто с кем встречается, улыбается или хмурится, то приходит конец. Конец, когда не заботятся о собственной семье, когда… — У бабушки внезапно прервался голос, она вдруг забормотала, глотнула и умолкла. Но это продолжалось одно мгновение. И сразу же она заговорила вновь. — Я знаю, почему это происходит. Потому, что они забрали большую силу. Полиция и шпионы теперь всемогущи. Этого при императоре никогда не было. Еще висит в соседней комнате такой красивый молодой князь Меттерних?
Меня словно ошпарили.
Если бы я собственными глазами не видел, что это говорит бабушка, я бы думал, что говорит призрак. Я и представить себе не мог, что это возможно. Она почувствовала мое смятение и поэтому решительно махнула рукой.
— Оставим это, — решительно махнула она рукой,— Оставим.
Она спряталась глубоко за стеклом, а я схватил рюмку. Рука у меня так странно дрожала, что этот жидкий бриллиант на дне чуть было не выплеснулся мне на нос. Он распространял резкий запах пряностей и на свету вспыхивал маленькими белыми искрами. Боже, подумал я, как долго мы здесь разговаривали, ведь это давно тянется, а я ничего не сказал ей о том, что у меня на сердце, не сказал, и она мне об этом тоже ни слова, а теперь еще пугает меня. И тут она снова высунулась из рамы и спросила, как я учусь музыке.
— Господи Иисусе, учусь, — вздохнул я и поставил рюмку рядом с лимоном. — Учусь себе, чего бы мне не учиться. Хожу к одной старой вдове учительнице на Градебную улицу…
— К вдове учительнице, говоришь? Я знаю. Слышу, как ты иногда играешь рядом. — Она показала па двери пурпуровой комнаты. — Только вот что я тебе скажу, ты должен научиться играть Моцарта и «Stille Nacht», ну и Бетховена, конечно. Но для него ты еще слишком молод. Ох да, молодой, — вздохнула она. — Тебе нужно было бы уехать к нам и там учиться в порядочном императорском кадетском корпусе. Ты бы мог там учиться и дружить с Отто. Какой-то Лаокоон на лестнице, — прибавила она. — Да ты бы нашел такого и у нас в кадетском корпусе…
— Ради бога, — ответил я почти резко. — И кадетские корпуса там уже давно не существуют. Я ведь твержу уж целый час, что императора нет и там!
— Кадетские корпуса там есть, — упрямо сказала она. — Никто их не уничтожал, и император там будет. Будет им Отто. Он самый старший и самый красивый, остальные слишком худые. Если бы ты с ним учился и дружил, как остальные наши мальчики…
Я схватил рюмку и посмотрел на искры, играющие на влажных стенках, и втянул носом резкий пряный запах…
Это заметил медведь и облизнулся.
— Так выпей, — сказал он. — Я знаю, тебе хочется. — Допей!
— Не делайте этого, — пропищала танцовщица. — У вас закружится голова. Голова вообще плохо держится, я чуть ее однажды не разбила.
— Но он ведь не из фарфора, — засмеялся медведь. — Разве он какой-нибудь Смоличек-малышок и ездит на олене с золотыми рогами? Он совсем живой. — И медведь показал лапкой на горло.
— Ну хватит, — вдруг сказала бабушка и опять стала шарить под рамой. — Хватит, и нечего баловаться с рюмкой. Все время через нее смотришь и портишь себе глаза. Тут и так темно. — И неожиданно добавила: — А почему не появляется Гюнтерк? Где… он, собственно говоря, находится? Где он, этот