Лада Щербакова – Остров собачьей радости (страница 3)

Нестандартный дефицит

Память перелистывает воспоминания как страницы альбома с немного стёртыми от времени фотографиями: лето, южный приморский город, неказистый дворик, вдоль и поперёк увешанный постиранным бельём, комната с короткими, пляшущими на ветру занавесками, посредине – огромный сундук, от которого пахнет нафталином и заброшенным подвалом одновременно. Чтобы попасть в дом, нужно было пробраться через лабиринт мокрых простыней, рубашек, штанов, то и дело раздающих тебе влажные пощёчины. Казалось, что местные хозяйки стирают весь день напролёт.

Мне было лет пять-шесть, не больше. Мы с родителями снимали комнату в одном из двухэтажных домов в старом Батуми. Комнатка была маленькая, неказистая, почти каморка, но зато дешёвая и до моря рукой подать. Море врывалось в наше окно круглосуточно – гомоном пляжа, криками чаек, шелестом ночного прибоя, подкидывало дырявые – счастливые – камушки и гладко вылизанные бутылочные осколки.

Первое, что я сделала, оказавшись на новом месте, – залезла на сундук и заявила, что спать буду только на нём. Родители идею не оценили, поскольку в качестве кровати этот объект был слишком высок для маленького ребёнка, но я была непреклонна. В конце концов они махнули рукой и надули пляжный матрас – на случай, если я все-таки свалюсь со своего царского ложа, что и произошло в первую же ночь. Но свежий воздух, бесконечные купания и сытный ужин сделали мой сон настолько крепким, что от моего полёта проснулись все, кроме меня. Я же благополучно «приматрасилась», даже не открыв глаз.

В Батуми мне нравилось всё: пахучие азалии, розовой пеной облепившие город; тёплое серовато-зелёное море, до которого папа нёс меня на руках, – слишком горячо было бежать по раскаленной гальке; приторно-сладкий вкус тягучей чурчхелы со спрятанными внутри орехами. И даже громкоголосая хозяйка дома Манана, которая пыталась задушить меня в объятьях при каждой встрече. «Ай, какой красывый дэвочка!» – восклицала она и совала мне в руки сливу или персик. В этом городе всё было прекрасно кроме одного: в нём не было молока.

В это сложно поверить, как и понять причину такого нестандартного дефицита. То ли на местном молокозаводе сломался конвейер, то ли доярки устроили забастовку, то ли аджарские коровы околели все разом от какой-то неведомой болезни, – теперь и не угадаешь. Молоком я привыкла запивать практически всё – от борща до жареной рыбы. Без него я жестоко страдала, и весь наш отпуск был омрачен бесконечными поисками моего любимого напитка. Мы действовали так: приходили в какое-нибудь кафе и разыгрывали спектакль, главным персонажем которого был несчастный ребёнок, а второстепенным – мама или папа в зависимости от того, кто нас обслуживал, – официант или официантка. Сценария было два: родители либо нещадно кокетничали с работниками батумского общепита, либо заламывали руки и умоляли спасти их единственную дочь: не найдётся ли у вас хоть капелька молока? Я же прижимала к груди панамку и смотрела на весь этот балаган глазами, полными грусти и надежды. Официантки строили папе глазки и сочувственно пожимали плечами, официанты цокали языком и осыпали маму комплиментами, но ни те, ни другие помочь не могли. Молока ни у кого не было – как корова языком слизала!

И только один раз нам несказанно повезло. Разомлевший от маминых стенаний повар принёс мне из кухни целый стакан, наполненный вожделенным напитком. И ровно в этот момент мне захотелось писать. Мама, чтобы сберечь бесценный дар от чужих глаз, прикрыла стакан моей панамкой и повела меня в туалет. Когда мы вернулись, я схватила панамку и потянула её к себе. Мама вскрикнула, папа попытался остановить мою руку, но было поздно: стакан свалился на бетонный пол и, взвизгнув от негодования, разлетелся на тысячи мелких осколков.

Мы с мамой рыдали в голос, папа пытался успокоить нас обеих, сердобольные посетители кафе засыпали меня конфетами, кто-то налил папе стакан чачи. Мы были безутешны и ушли, даже не поев. Вечером я заявила родителям, что никогда и ни за что больше не поеду на это дурацкое море, если на нём не будет хотя бы одной нормальной коровы.

На следующий день в магазины Батуми завезли молоко.

Коварный «Пуазон»

Если бы моя мама попала в современный торговый центр, она наверняка бы решила, что видит сон или умерла и попала в рай. А если бы ей каким-то непостижимым образом достались туфли от Шанель или сумка от Гуччи, она поставила бы их в сервант рядом с кузнецовским фарфором и любовалась издалека, опасаясь спугнуть как зыбкое утреннее сновидение. Модный кругозор рядовых советских женщин был сильно ограничен. Они, безусловно, знали о существовании французских домов моды – как знают о галактике Андромеды или племени маори, но не особо страдали от их отсутствия в своей жизни. Не будешь же ты переживать из-за того, что никогда не долетишь до Альфы Центавра и не спляшешь тотемный танец с гвинейскими папуасами?

Но был один волею случая прорвавшийся на наш рынок товар, о котором мечтала каждая женщина в СССР от шестнадцати лет и старше. Нет, это были не капроновые колготки, не американские джинсы и даже не афганские дубленки. Символом роскоши были французские духи. Именно они позволяли женщине любого возраста и размера чувствовать себя королевой при отсутствии брендовых вещей и изящных туфель.

До провинции вроде нашей такой сверхдефицитный товар не доходил – его продавали только в Москве, и духи приходилось «доставать» с большой переплатой. За небольшой флакончик нужно было отдать как минимум ползарплаты. Папа копил почти целый год и на тридцатипятилетний юбилей подарил маме легендарный «Пуазон» от Кристиана Диора. Мама использовала духи по крошечной капле – этого было вполне достаточно, чтобы свести с ума всех пассажиров троллейбуса, весь коллектив её музыкальной школы и даже пару сотен зрителей кинотеатра. Удушающе сладкий, тяжёлый аромат никого не оставлял равнодушным. Кто-то обожал его до фанатизма, а кто-то распахивал окна, учуяв ненавистный флёр. Спустя много лет я узнала, что в Европе на пике популярности диоровского шедевра в некоторых общественных местах щадили обонятельные рецепторы окружающих и на входе вешали таблички: «Женщинам с “Пуазоном” вход воспрещён».

Для меня этот знаменитый аромат был предметом экстатического восторга и страстного вожделения. Мне было лет одиннадцать, и строго настрого запрещалось брать в руки невероятной красоты фиолетовый флакон в форме яблока. Поэтому время от времени я открывала шкаф с маминым вещами и с упоением вдыхала густой сливовый запах, которым благоухали её платья и кофточки. Иногда мама в порыве щедрости мазала мне каплю на макушку, после чего я распрямляла спину и ходила так, будто на моей голове выросла корона.

Однажды я всё-таки не удержалась: в гости пришли подруги, и мне ужасно захотелось похвастаться маминым сокровищем. Дома никого не было, и я решилась открыть флакон, предупредив подруг, что нюхать духи можно только из моих рук. Девочки послушно выстроились кружком и, затаив дыхание, наблюдали, как я дрожащими руками вытаскиваю из малахитового цвета коробочки запретный плод. В фильме «Пятый элемент» Люка Бессона есть сцена, где Брюс Уиллис пытается включить волшебные камни, чтобы с их помощью спасти мир. Он должен зажечь огонь, и у него в запасе одна единственная спичка. «Замрите», – говорит он своим спутникам и чиркает по коробку. А в этот момент все остальные герои задерживают дыхание и в ужасе распахивают глаза. Именно так смотрели на меня мои подружки, когда моя рука потянула заветную крышечку. В этот момент раздался звонок в дверь, я дёрнулась от неожиданности, и флакон коварно выскользнул из моих рук.

«Чем это у вас тут пахнет?» – с удивлением спросила соседка, пытаясь просунуть нос в дверной проём. Тётя Света периодически заходила «одалживаться» разными мелочами – то луком, то солью, то подсолнечным маслом. Бабушка её терпеть не могла и называла «подъедалой». Тетя Света работала уборщицей в школе, у неё было трое детей и муж алкоголик, мои родители её всегда жалели и в просьбах не отказывали. Схватив пару луковиц и три картошины, я сунула их в руки тёти Светы, резко захлопнула дверь и побежала назад ликвидировать последствия своего необдуманного поступка.

Масштаб катастрофы был ужасающим: больше половины флакона расплескалось на пол. Гостьи мои впали в ступор: поджав ноги, они сидели на диване и не могли вымолвить ни слова. Я схватилась за голову и стала судорожно соображать, как собрать драгоценную жидкость. Аптечка! – вдруг осенило меня, и вскоре я вооружила оцепеневших подруг предметами скорой помощи. Одной достался стеклянный шприц без иголки, другой – пипетка, я же вооружилась бабушкиной клизмой. Мы ползали на коленках и пытались «всосать» растёкшиеся по полу капли. Через полчаса жидкости во флаконе прибавилось на пару миллиметров, а мы, одурманенные «Пуазоном», были на грани обморока. Чтобы сохранить бесценную влагу, я открыла шкаф, вытащила оттуда всю мамину одежду и протерла пол каждым предметом гардероба. Мой мозг был на грани отключки. В приступе надвигающегося безумия я отполировала линолеум собачьей подстилкой.

Так нас и застали родители: красные от усердия, растрёпанные, полузадохнувшиеся, с клизмой, шприцом и пипеткой, в ворохе разбросанной на полу одежды.