Лада Максимова – Гнездо Большой птицы (страница 1)
Лада Максимова
Гнездо Большой птицы
Глава 1. Нуль
Она умерла.
Ромаша плотнее запахивает черный кардиган. Вуаль прячет глаза, шляпка опирается на аккуратный узел белоснежных волос, но Ромаша все равно знает, что отец недоволен ее внешним видом: она чувствует это в каждом его случайном взгляде, в появляющейся между бровями легкой складке. Он считает, что для людей его уровня демонстрировать эмоции преступно. Никто не должен знать, насколько ты уязвим, иначе тебя поглотят, уничтожат. А губы Ромаши предательски дрожат. Она гордо поднимает голову, чтобы не позволить слезам пролиться. И все же приходится едва заметно стирать их, пока отец не смотрит на нее, занятый разговорами с теми, ради кого он держит лицо, и их соболезнованиями.
Гроб мамы уже под землей, оркестр отыграл прощальный марш, а Ромаша все никак не может изгнать с внутренней стороны век видение песчаных комков, гулко падающих на деревянный ящик – последнее пристанище единственного человека, который ее любил.
Мама умерла.
– Романна, – зовет отец. Ромаша вздрагивает и разворачивает плечи еще сильнее, не давая себе пригнуться от взгляда и голоса отца.
Он ждет ее у выхода из банкетного зала у церкви, где проводили посмертную службу и официальный траурный прием. Отец считает это политическим мероприятием, а Ромаша слишком подавлена, чтобы принять чужие соболезнования с достоинством. Чтобы не плакать.
Ее нос плотно заложен, но она все равно чувствует резкий сладко-дурманный запах традиционных похоронных лилий. Это совсем не в духе мамы. Она бы никогда не выбрала эти цветы. Она никогда не заказала бы ванильно-коричные хлебцы, независимо от того, насколько именитый кондитер их сделает. Она никогда бы…
– Пойдем, дорогая. – Отец кладет ей руку на спину и незаметно подталкивает к выходу.
Никто не знает, что от этого небольшого движения, на спине Ромаши расцветут синяки и будут держаться там неделю, не давая спать и причиняя боль при каждом движении. Будь Ромаша на тридцать килограмм легче, толчок окончился бы падением. Но это все равно не так больно, как тяжелый, саднящий горло дух, идущий от маминого гроба.
Отец пропускает ее вперед, и они садятся в темную машину.
Изнутри ясное небо кажется затянутым густыми облаками. За Ромашей захлопывают дверь, пока она пытается удобнее разместиться на скользких кожаных креслах и не задохнуться в густом амбре кожи и парфюма отца.
– Что ты елозишь? – Отец поджимает губы и отворачивается от нее. Конечно же, – Ромаше прекрасно это известно, – чтобы не видеть собственный позор в виде нее. Сейчас, наверное, достанет свои деловые бумаги и опять примется за работу.
Но он только откидывается на спинку и переводит тяжелый взгляд из-под полуопущенных век куда-то на улицу.
Ромаша никогда не могла понять, почему мама выбрала отца. Потому что он богат? Дедушка тоже был сказочно богат – деньги отца вряд ли играли для мамы важную роль. За его красоту? Отец действительно красив, но как-то тяжеловесно: крупные резкие черты, губы, вечно сжатые в тонкую линию, жесткий прищур золотисто-ореховых глаз, идеальная стрижка каштановых волос. Глядя на него, Ромаша испытывает трепет, иногда горло пережимает страх, но никогда она не чувствовала тепла или любви к нему. Неужели ее дорогая мама повелась на редкую обаятельную улыбку, которую он дарит всем, кроме семьи?
Ромаша отворачивается. Собственное лицо мелькает в отражении на тонированном стекле. Хорошо, что она пошла полностью в мать, получив от отца только глаза. Белые волосы, бледные ресницы и брови, сейчас подкрашенные по требованию отца, полные губы, лицо сердечком. Только у нее много-много лишнего веса, а мама всегда была худышкой. Ромаша закусывает губу, чтобы не расплакаться.
– Твоя мама говорила, что ты планируешь поступать в университет в этом году, – неожиданно говорит отец.
Ромаша съеживается.
– Да, мы с мамой это обсуждали. Она хотела, чтобы у меня было высшее образование.
– Совершенно бессмысленно для женщины. Ты все равно выйдешь замуж и будешь занята только семьей и детьми. – Отец говорит резко, но при этом фразы не получаются рубленными. Он звучит словно грозовой прибой. Или как падение с лестницы на третий этаж.
– Мама так хотела, – шепчет Ромаша. Пальцы сжимают края рукавов, прячутся, как сама Ромаша хотела бы спрятаться.
– Хорошо, – говорит отец, и Ромаша удивленно поднимает на него глаза. – Воля умершего священна. Пусть ее посмертие будет легким.
Ромаша не решается уточнить, значит ли это, что отец разрешил ей поступить в университет.
Тихо гудит мощный мотор. Ромаша мысленно прикидывает, сколько в нем может быть лошадей. Машина из какой-то лимитированной серии, сделанной по заказу: бронированные двери, пуленепробиваемое стекло, просторный салон с подставками под локти и стаканы, встроенные пепельницы. Мотор отлично подходит для нее, другого и не могло бы быть.
Думать об этом легче, чем представлять, как всего через четверть часа они с отцом окажутся в огромном пустом доме вдвоем и между ними больше не будет мамы, которая смиряла бы гнев отца и давала Ромаше время спрятаться в своей комнате.
– Когда экзамены? – спрашивает отец.
– В середине лета, – робко отвечает Ромаша.
– Ты готовишься? Тебе нужны учителя?
Ромаша качает головой.
– Я просмотрела билеты. Они не сложные. У меня уже есть готовые ответы. – Ромаша всегда говорит отрывисто, только по делу. Она боится чересчур занимать время окружающих людей. Или просто боится отца, в чем никогда никому не признается.
– Моя дочь должна быть лучшей. – Отец сурово смотрит на нее. – Не вздумай меня снова позорить.
Ромаша кивает.
– У тебя есть рот, говори вслух, – раздраженно велит отец.
– Хорошо, – тихо отвечает Ромаша и отворачивается к окну.
* * *
На экзамены отец выделяет ей машину с молчаливым водителем. Все его водители молчаливы. Что не удивительно – любой человек рядом с отцом боится открыть рот лишний раз.
Машина подъезжает прямо к дверям университета. Здание величественно, но не кажется громоздким: высокие колонные, скрывающие массивные двери из золотого дерева. Стены – мрамор и гранит. В окружении пыльно-зеленых кустарников университет похож на акварельную открытку.
Водитель выскакивает и предупредительно открывает ей дверь. Ромаша благодарно улыбается, но тут же опускает голову, чтобы никто не увидел, что она приветлива с прислугой.
– Удачи, госпожа Поземок, – желает ей водитель, ныряя обратно в машину.
Ромаша бормочет благодарность и спешит в здание. Где-то в десятке метров от нее следует верный телохранитель, оставляющий ее только дома – молчаливый соглядатай отца.
Огромный, на пять этажей, с широкой парадной лестницей, университет внушает трепет, а еще забытое опасливое предвкушение чего-то нового. Может, ей повезет и она познакомится с кем-то. Может, даже найдет друзей.
– Куда? – резко спрашивает пожилая женщина, больше похожая на курагу, чем на человека.
От нее тянет едкими курительными благовониями, а еще тунцом. От обилия запахов у Ромаши начинает кружиться голова.
– На экзамен, – робко отвечает она.
Женщина закатывает глаза.
– Понятно, что не на свадьбу. На какой экзамен? Документы уже отдала комиссии?
Ромаша кивает – в спину словно впиваются глаза отца, хотя его нет рядом – и тут же быстро произносит:
– Да, документы отдала еще неделю назад. Иду на экзамен по флогистике.
– Прямо, на второй этаж и налево. – Женщина будто еще больше скукоживается, словно ее еще подсушили на июльском солнце. Короткие оранжевые кудряшки неодобрительно трясутся.
Уже на лестнице Ромаша понимает, почему эта суровая дама была так недовольна: похоже, на флогистику поступает целая уйма народа. Длинная очередь начинается в одном конце коридора и тянется до другого. Ромашу чуть мутит то ли от обилия запахов, застревающих на языке горечью; то ли от мысли, что всех этих людей ей придется обойти, чтобы попасть на учебу.
– Это все на флогистику? – нерешительно спрашивает она у какой-то хмурой женщины из очереди. В глубине трепещущего сердца еще теплится надежда, что это ошибка и ей не придется сдавать экзамен в компании стольких конкурентов.
– Да, – отвечает та, на мгновение оторвавшись от книги, а затем снова погружаясь в нее.
– А как проходит экзамен со всем этим… собранием, не знаете? – уточняет Ромаша и вспыхивает.
Наверняка, отец сказал бы, что она должна не мямлить, а пойти растолкать всех и встать первой в очереди. Но Ромаша теряется от мысли, что она может влезть впереди всех.
– Нет, – отвечает та же женщина недовольно.
Ромаша больше не беспокоит ее, просто прислоняется к стене, надеясь, что ей удастся сдать экзамен до того, как отец выдаст ее замуж. Или до того, как ее стошнит от такого скопления народа. В нос забиваются разнообразные запахи: от нежного парфюма, до тошнотворного запаха грязного тела.
Когда очередь превращается в толпу, двери приемной комиссии распахиваются и на пороге появляется невысокий профессор с одновременно отрешенным и сосредоточенным видом. В руках он держит листы бумаги.
– Добрый день! – негромко, но внушительно произносит он, в коридоре тут же повисает напряженная тишина. – Первая группа экзаменуемых, готовьтесь. Сейчас я назову ваши фамилии. Как только услышите свою, проходите в аудиторию. Садитесь по одному за парту, дальнейшие инструкции получите внутри.