Лада Лузина – Выстрел в Опере (страница 98)
— Даша!!!
Она вылетела из смерча как ведьма, как снежный призрак.
Ковалева щелкнула пальцами. Солнце залило Фундуклеевскую — 1 сентября, другой год.
— Я видела его глаза, — прохрипела Чуб. — Я смотрела в них. Он не боялся. Там было что-то другое.
— Удивление?
— Нет. Он будто бы понял, кто я… Он больше никого не убьет. Я сразу говорила, мы должны воевать!!!
— А я говорила, давай подождем до 2-го! История еще не срослась. — Маша смотрела в сторону.
Она вдруг ясно поняла, кем была бы Даша в 17-м: амазонкой в папахе набекрень, с наганом на бедре.
— А давай прямо сейчас переключим на 2-е! — предложила возбужденная Чуб.
— Откуда нам знать, на какое 2 сентября мы переключим? — сурово спросила Маша. — На то, что было до нас, на то, которое мы пытались изменить, или на завтра… Будем ждать.
— А завтра утром еще раз клацнем на 18-й год!
— Нет уж, — резко сказала студентка. — Хватит.
— А че? Нас же убить нельзя. Расклад простой. Раз за окном революция, значит, мы — еще Киевицы. Щелкнуть снова — лучший способ проверить.
— Нет, — ответила Маша после молчания. — У меня есть другой. Не хуже. Завтра утром я войду во Владимирский.
Глава двадцать первая,
в которой проявляется дом с привидением
ХОЧУ БЫТЬ МУЖЧИНОЙ
Недавно высшие женские курсы окончила молодая девушка, дочь видного в Одессе лица. Во время своего пребывания на курсах она одно время состояла старостой и пользовалась всеобщей любовью. Недавно многие знакомые молодой девушки были поражены необычной новостью. Молодая девушка… женилась на своей бывшей подруге.
Войти во Владимирский. Знаешь ли ты, мой читатель, что значит не мочь войти во Владимирский?
Маша знала.
Рассветным утром 2 сентября 1911 года она стояла перед входом в Самый прекрасный в мире собор. А перед глазами ее стояла Даша.
Даша с неопровержимой печатью изгоя на лбу. Маша помнила, как взвизгнула и завыла от боли, прикрывая обожженное лицо, как вертелась волчком та, сунувшаяся в Лавру, позабыв третье правило ведьм:
«Ведьма не может войти в церковь», — вот что было выписано на Дашином опаленном челе.
Поднявшись по ступеням Владимирского, Ковалева остановилась на предпоследней.
«Если я смогу войти, я больше не ведьма».
Это означало большее:
«…я — хорошая. Все, что я сделала, — хорошо…»
Это означало помилование.
«Если только я смогу войти…»
Совершив головокружительно страшный рывок, она прошла сквозь чугунные ворота, закрыв глаза, внутренне сжавшись в ком.
Владимирский, юный, еще пахнущий краской, такой непривычно яркий — показался ей невероятным красавцем!
Его люстры были золотыми. В его окна врывался свет. Маша сделала пять драгоценных шагов и, оглянувшись, встретилась бесконечно влюбленным взглядом с суровоглазым архангелом-воином, небесным покровителем Киева — Архистратигом Михаилом.
В его левой руке были Весы.
Их чаши отображали Равновесие!
И больше не Киевица испустила долгожданный, длинный, исполненный облегчения вздох, с наслаждением сбрасывая со своих плеч пятьдесят миллионов невинно убиенных, десятидневный пожар, расстрел царской семьи, Катино «племя и род», папу, Богрова, Столыпина и Михаила Муравьева, который наверняка сопьется в своем Париже, так и не дождавшись революционного повода вернуться домой.
— Ну, на каком мы свете?
Даша ждала за церковной оградой, не рискнув повторить свой первый эксперимент.
— На прекрасном! На самом прекрасном!
Больше-не-Киевица обняла руками золотой сентябрьский денек:
— Добро пожаловать в «Золотой век»!
На Бибиковском бульваре появился мальчишка с пачкой свежих газет.
«Государь Николай II и две великих княжны присутствовали на парадном спектакле „Царь Салтан“. По случаю приезда августейшей семьи Инфернальной Изиде запрещено показывать ноги…» — принялся без энтузиазма горланить он.
И лишь когда газетчик прокричал этот текст пять раз подряд, Чуб удивленно качнула головой:
— Не могу поверить. Революция отменяется…
И увидев, словно впервые, ранних, бледных владимирских прихожан, бородатых, широкоплечих извозчиков, «карандашей»-гимназистов, торопившихся во 2-ю гимназию, зафиналила:
— Черт, знал бы кто-то из них, что это сделали мы!
— …я Катю вчера удостоилась чести узреть. Она мимо в машине своей проезжала. Ты заметила, что у нее даже румянец на щеках появился?
— Может, она действительно влюблена в Митю, — сказала Маша.
— Влюблена, — согласилась Даша. — Только не в Митю, а в Сашу и Петю!
— В какого Петю?
— Во всех сразу! Хочет, чтобы все они ее были. Все «петрушки», «сашеньки» и «катеньки». Так что здоровая доля лесбийства в ее любви тоже присутствует.
— А-а… ты про деньги, — раскусила Ковалева. — По-моему, мы должны сказать ей спасибо за то, что она о них думает. Благодаря ей нам о них думать не нужно.
Стараниями Екатерины Дображанской, еще до Отмены…
(так экс-Киевицы именовали промеж собой их собственное начало времен)
…капитал Маши и Даши, в купальском золоте и денежных знаках, был благополучно приумножен втрое. Обе имели на своем счету пяток миллионов и могли забыть о деньгах.
Во сколько умножила свои пятьдесят миллионов ни на миг не забывающая о деньгах Катерина, оставалось только гадать. Достаточно сказать, что пока Даша устраивала карьеру, а Маша строила планы по спасению «отечества-Руси», Дображанская ходила по Прошлому, как по квартире, точнее, как по личному офису. И, ежедневно командируя себя в разные года, таки успела выкупить в 1895 поместье профессора Меринга, продать в 1896 его землю под застройку четырех новых улиц. Прикупить три кирпичных завода еще до того, как в 1895 (благодаря застройке все тех же улиц) цены на кирпич подскочили вдвое. И поживиться в 1904 акциями киевских городских железных дорог, став хозяйкой того самого первого в России трамвая, который переехал в 1894 ее родную прапрабабушку.
Но вершиной изящества ее финансовых па стало знакомство с одесским механиком Тимченко, продемонстрировавшим «ожившие фотографии» на IX съезде российских природоведов и лекарей в январе 1894 (за два года до эпохального показа братьев Люмьер!) и, благодаря предприимчивой Кате, всемирно признанным ныне изобретателем синематографа.
(Скромная Катя ограничилась доходами от изобретения, пожинаемыми по всему миру.)
— Спасибо? — с готовностью захлебнулась злостью звезда кабаре. — Это я должна сказать ей спасибо? А по-моему, это она должна была сказать мне, что взяла наш золотой запас.
— Она говорила, что хочет взять. Я сама это слышала.
— А ты слышала, чтобы я сказала ей «ОК»? А если бы ее предприятье каюкнулось?
— Даша, — примиряюще завздыхала подруга, — ты прекрасно знаешь: все, во что Катя вкладывает деньги, не может каюкнуться. В том-то и соль, что мы заранее знаем, что прогорит, а что нет, на пятьдесят лет вперед. Ты просто к ней придираешься.
— Нет, я не придираюсь, — непримиримо возразила Землепотрясная. — Я убить ее хочу! Тем более мы больше не Киевицы, и убить нас плевое дело. Вот на меня вчера доска за кулисами рухнула. Если б Лелик там очередной раз с огурцом не стоял, убило бы на хрен. Он меня влево лягнул. А Катю я б сама этой доскою прибила. Она мальчика моего увела!
— Но Митя ж не знал, что он — твой мальчик.
— Зато Катя об этом знала!
В принесенной Машей 11 сентября целомудренной информации: «Катя помогает Мите завершить сделку с продажей водомеров Госдуме и хочет привлечь его к бизнесу», — Даша Чуб с ходу углядела отнюдь не невинный подтекст: