Лада Лузина – Выстрел в Опере (страница 43)
— стихи Маяковского ей читала Чуб.
Сама стоящая на Владимирской горке знала мало стихов, но статья «Анна Ахматова в Киеве» существенно пополнила ее поэтическое образование.
Маша прикоснулась ладонью к чугунному постаменту Владимира с трехсаженным крестом в руках.
«Любопытно, — подумала разведчица Прошлого. — Анна нашла Лиру неподалеку от шестой — неофициальной Лысой Горы. Закопала на второй Лысой. Теперь вот Перун…»
Чугун был холодным.
До того, как принять христианство, Владимир был ярым язычником и поклонялся деревянному Перуну, которого сам же потом скинул в Днепр. А еще князь был по зодиаку Весами, как Маша. Таким же двоящимся, как Мария Владимировна. Таким же двойственным, как их с Машей Город.
Студентка вдруг вспомнила, что памятник равноапостольному князю, крестившему Русь, не был освящен.
Митрополит отказался освятить его. В не таком уж далеком 1842 году в Киеве не было ни единого памятника великому деятелю. В честь великих людей в Столице Веры ставили не памятники, а храмы. А памятники — отлитые из бронзы, вознесенные на пьедесталы человечьи фигуры — почитали новыми языческими идолами. И памятник Святому Владимиру тоже сочли языческим идолом… Из-за отказа освящать Святого в Городе был немалый скандал. Из-за скандала Владимирская горка надолго пришла в запустение.
И сейчас стоящая на том самом месте, с которого «Киевскую Русь оглядывал Перун», безуспешно старалась понять: является неосвященный памятник святого святым или все-таки чертовым местом?
Кто она: плохая или хорошая?
Но ни на первый, ни на второй вопрос сыскать ответ она не успела.
Маша услышала шаги — кто-то поднимался по ступенькам.
Услышала:
— Я сказала Коле, что не могу быть его женой.
— и поняла, пятнадцать минут истекли.
— Я предупредила его — мой отказ окончательный, — сказала Анна.
Это, несомненно, была она, — судя по статье «Ахматова в Киеве», говорившая Николаю Гумилеву «Я не могу быть вашей женой» четыре года подряд.
— Отчего же? — отозвался мужчина.
Несомненно, Демон, выпуска 1907.
«Так их знакомство продолжилось?» — не поверила Маша ушам.
— На то есть причина, — уклончиво ответила Анна.
— Иной мужчина?
— Иной человек, — со значеньем сказала она. И с не меньшим: — Хотите, я прочту вам стихи?
— Почту за честь.
— понеслись к разведчице Прошлого знакомые строки.
Все, последовавшее ниже, было незнакомым — иным. Очевидно, со временем Анна переписала свое произведение.
Но Маша уже знала его наизусть:
— Да, прекрасные стихи. Впрочем, иначе и быть не могло, — сказал Машин Демон.
К Машиному удивлению:
«Ему понравились стихи про храм Бога? Отчего он церемонится с ней?»
— Отчего вы так думаете? — Анна ждала комплиментов.
— Вы напишете еще много прекрасных стихов множеству мужчин.
Этого она не ждала.
— Никогда! — поклялась Анна Горенко. — Только одному!
«Живя в Киеве, она продолжала любить какого-то питерского студента, — оживила Маша содержанье все той же статьи. — Кажется, Голенищева-Кутузова. Значит, киевские стихи — ему?»
— Тот, кому вы их написали, самый неподходящий мужчина на свете, — нелестно характеризовал студента Киевский Демон.
— Отчего? И откуда вам знать, кому я их написала? — попыталась исправить свой промах Анна.
А Маша занервничала.
— Знаю, — проговорил Киевицкий в растяжку. — И, поверьте, чрезвычайно польщен. Но я не гожусь в жертву.
«В него?!
Не в Голенищева, — в нашего Демона?
Как Даша!»
У Маши подкосились ноги.
«Влюбилась! И написала ему:
— В жертву? — спросила девушка, очень волнуясь. — Почему вы заговорили о жертве? Вы считаете меня бессердечною женщиной?
Разведчица спешно переместилась налево, под украшавший соседнюю грань восьмиконечный владимирский орден, — как велел ее Демон.
И Демон Анны!
Воистину тот, кому она посвятила стихи, был самым неподходящим на свете.
Он даже не был мужчиной!