Лада Лузина – Выстрел в Опере (страница 39)
Подумала: «Глаза у него точно такого же цвета, как камень в перстне Демона…. Откуда ж я его знаю?»
Черты его подросткового лица — некрасивого, но отчего-то столь притягательного для Маши, — были весьма характерными, выписанными крупными запоминающимися мазками.
«А по возрасту он такой же, как Анна. Нет, младше, младше… Но он другой. Кто он?»
— Анечка, вы не против компании? — не оборачиваясь, вопросила она, не сводя глаз с любопытного юноши.
Любопытство, неудовлетворенное, собственно, и перевесило чашу весов:
«Почему бы и не прогуляться всем вместе?»
— Как вам будет угодно, — откликнулась Анна без всякой охоты.
— Так прикажете вызволить вашу шляпку из плена? — улыбнулся ей юноша.
Ему шла улыбка.
Он сделал шаг к «шляпному» дереву.
— Буду вам признательна, — суховато поблагодарила его Анна Горенко.
Он был младше ее и неинтересен ей, взрослой.
— Позвольте представить вам, Анна, — господин Киевицкий! — провозгласила Мария Владимировна. — Личность, уж поверьте мне, необыкновенная. А это мой друг — Анна Горенко.
Гимназистка церемонно качнула носом с потенциальной горбинкой.
И сразу стала высокомерной — настолько, что Маша сразу же вспомнила: учась в Киеве, приживалка Вакаров держалась в гимназии как королева не только с девочками из богатых семей, с преподавательницами, осмелившимися сделать ей замечание!
— А я, в свою очередь, — подхватил Киевицкий, — хочу представить вам моего юного друга…
С похвальною ловкостью юный друг вскарабкался на высокое дерево и вызволил летательный головной убор из ветвей.
— Не смотрите на молодость, я пророчу ему блестящее будущее…
В тот же миг «блистательный в будущем» гимназист бесстрашно спрыгнул с ветки на землю, представ пред отшатнувшейся Машей.
— Не взыщите, он питает некоторую склонность к театральным эффектам, — любовно пожурил его Демон с видом горделивого папеньки. — Прошу любить и жаловать, Михаил Булгаков…
«Бул…гаков!!!»
Тут, оказавшаяся подлою дезертиршею, «Рать» в одночасье покинула Машу. Выветрилась из головы.
А голова представилась Маше расстроенным пианино, по клавишам которого колотят чьи-то интенсивные пальцы, не извлекая, однако, ни звука — только раздражающе глухой деревянный стук.
Так и ее перенапряженные мозги не могли извлечь ни единой мысли.
Пред нею стоял Миша Булгаков — и он был мальчишкой…
Младше ее!
Еще младше Ахматовой!
Вот только Михал Афанасьевич Булгаков для Марии Владимировны Ковалевой Ахматовой не был.
Кабы студентка-историчка участвовала в конкурсе знатоков биографии М. А. Булгакова, она бы наверняка заняла коли не первое, то, как минимум, второе почетное место.
Историческая Машина память, и без того благоволящая к столь ненавистным иным точным датам, в отдельных случаях могла дать фору любому компьютеру. Случалось же это тогда, когда ее обладательница влюблялась в какой-нибудь период истории или отдельно взятого деятеля.
Булгаков же был для Маши случаем не просто, а совершенно отдельным! Не зря лишь один из тысячи тысяч ключей в шкафу круглой Башни удостоился чести храниться на груди одной из Трех Киевиц — ключ от дома на Андреевском спуске, 13. Не зря книга «Мастер и Маргарита» была у Маши настольной, выученной почти наизусть! Не зря все и вся, виденное ею вокруг, немедленно сопоставлялось с тем или иным фактом булгаковской жизни, его фразой иль убеждением…
И чтобы вам, мой любимый читатель, стала понятна вся глубина провала, в который угодила моя бедная Маша, я скажу: земля разверзлась у нее под ногами, и она пролетела ее насквозь — туда и обратно! — и вновь оказалась на том же месте.
Безумно блуждающим взором Ковалева ощупала окружившую ее Владимирскую горку.
«Булгаков считал ее „лучшим местом в мире“!»
Скользнула по крестам Златоверхо-Михайловского, построенного в честь архангела-воина.
«Булгаков был крещен в Крестовоздвиженской церкви именем Архангела Михаила, защитника и покровителя Киева!»
Обнаружила желтеющие листья на дереве, определила на глаз наступившую осень, и правое — умное — полушарие Маши мгновенно выплюнуло «бегущей строкой»:
«Осенью 1906 семья Булгаковых переехала на Андреевский спуск № 13.
Тут сразу заболел отец — Афанасий Иванович, философ-историк, доцент Киевской духовной академии. Читал курс истории и разбора западных вероисповеданий. Знал греческий, английский, французский, немецкий языки. Автор книг „Старокатолическое и христианско-католическое богослужение“, „О законности и действительности англиканской иерархии с точки зрения православной церкви“. Заболел безнадежно. Умрет через год. Гипертонию почек не умели лечить. Похоронен на Байковом кладбище, как и сын Миши Врубеля…
Булгакову сейчас пятнадцать лет.
Учится в 1-й Александровской гимназии уже пятый год.
В пятом классе впервые начал писать — юморески. Вместе с ним учатся Паустовский, Сикорский, Богров… Нет, это не важно.
…Боже!!!»
Пятнадцатилетний гимназист Миша Булгаков протягивал Анне Горенко спасенную шляпку.
Семнадцатилетняя гимназистка взяла ее двумя пальцами правой руки — прочие три были сжаты в кулак. А в кулаке таилась воскрешенная Лира.
Руки будущей поэтессы и будущего великого писателя соприкоснулись…
«Его отец умрет!
его отец умрет…
…как и сестра Ахматовой Инна.
Как и все, кто соприкасается с Лирой!
НЕТ!!!»
— Почему ты не сказал мне, что был знаком с Булгаковым?
Демон откинулся на стуле и посмотрел на Машу с почти человеческим изумлением:
— Вы вызвали меня исключительно ради этого? — произнес он, каждой буквой очерчивая свое изумленное презрение.
— Ну… — смешалась Маша.
На миг она почувствовала себя школьницей, страдающей у стола злого учителя, который безжалостно черкает красною ручкой ее домашнее задание.
— Вы способны оживлять мертвое! Летать над Землей. Сдуть площадь Независимости, как крошки со стола, и отобедать в кафе Семадени, стертом с лица этой площади полвека тому. И главное — можете потерять все это через тридцать часов! И самым поразительным для вас фактом по-прежнему остается мое знакомство с Булгаковым?! До чего же вы все-таки человек… Уж простите, что я вас так называю.
— Ничего. Я не обижаюсь, — пробормотала «школьница».
— А стоило бы! — с обидой ответил «учитель». — Вы безнадежно слепы. Мать моя, что с вас взять, если еще неделю назад вы считали меня булгаковским Воландом. Дьяволом. Сатаной!
И тут Маша внезапно обиделась.
«Рать», угасшая, возродилась, восстала, забурлила с новою силой.
«Какие-то остаточные явления…» — отметил край сознания.
«Я — Киевица!»
— Я — Киевица! — сузила глаза она. — А ты — не Дьявол. Ты — всего лишь дух этого Города. Стоящий по левую сторону руки — моей руки! Кстати, если не секрет, кто будет стоять на Суде по правую?
— Не трудно догадаться, — нахмурился Демон. — Есть Земля. Есть Небо.