Лада Лузина – Выстрел в Опере (страница 20)
«Это значит, ты будешь поэтом».
— вот и все.
Милая история — вполне пригодная для первой звонкой строки звездной биографии первой поэтессы России, прямой «наследницы» Чингисхана.
Вот только притягивает глаза, как магнит.
Оторвав взгляд от строки, Маша испытала дивное чувство, словно только что разлюбила — сожаления и пустоты.
Ей отчаянно захотелось туда — «в Царский сад с его пышными клумбами».
Нет, права Вероника — слова завораживают, — литература и ведовство мазаны одним миром.
— Привет, киса, — другой Мир — Красавицкий повстречался взглядом с белою кошкой.
Вернувшаяся из путешествия по карнизам Белладонна вывернула из-за балконной двери. Вслед за ней объявилась и Пуфик. Сделав пару шагов, кошка повалилась мешком на паркет, вытянула лапы и умиротворенно зажмурилась.
— Merde voyage[6], — прокартавила она.
— Ладно, допустим, — недовольно сказала Маша. — Допустим, все поэтессы — латентные ведьмы. Писатели — латентные колдуны. Гадуницы и чароплеты. Они предсказывают будущее и зачаровывают нас словами. Допустим, Ахматова родилась на Украине, а ее сестра — в Киеве. Допустим, что в порядке исключения Ахматова не соврала. Но даже если она правда нашла в Киеве Лиру, что нам это дает? Скорее всего Киев просто подал ей знак, направил на путь, как направлял в свое время и нас. Лира-знак — логично. Лира-талисман — ерунда. Лира — это не наша символика.
— Ага, наша — это трезубец, — поддел Красавицкий.
Он выудил из чемодана красный платок, исколотый значками.
В числе прочих эмблем знаменательных киевских событий и дат была там и стандартная лира — крохотная, голубая, с кустарной надписью «Киев. Фестиваль поэзии-85».
— Когда-то, — сказал однокурсник, разглядывая «поэзию», — я увлекался символикой. Не помню, что значит лира. Но помню, что не только поэзию….
— Семиструнная лира, — подала мурчащий глас Белладонна, — олицетворяет числовую гармонию, лежащую в основе вселенной. Четырехструнная олицетворяет огонь, воздух, воду и землю. Четыре стихии, с помощью которых ведьмы и колдуны…
— Ведьмы! — крикнул Мир. — Ведьмы!
Маша вынула значок из рук Красавицкого (чересчур довольного своим выкриком).
Взглянула на Белладонну. На Весы. Потом на часы.
До послезавтра оставалось 36 часов 15 минут!
— Возможно, — несчастно сказала она. — А возможно, мы занимаемся сейчас ерундой, в то время как Городу угрожает опасность.
— Стоп, — прикрикнул на нее Мирослав. — Не смей впадать в отчаяние. Ты выбита из колеи. Ты ждешь ребенка. Тебя прогнали из дома. Тебя пугают судом. Тебе трудно сосредоточиться. Но ты должна забыть про все это и помнить о главном… Почему покосились ваши весы?
— Потому, что Город в опасности, — сказала Киевица.
— Кто зажег вам на небе красный огонь?
— Наш Город. Киев.
— Он в опасности, он просит о помощи. И он же подал вам знак, как ему помочь. Ты можешь сомневаться в себе, во мне, в своих подругах-стервах. Но как ты можешь сомневаться в Нем? Город сам направляет тебя…
Он говорил почти то же самое, что сказала бы Маша, будь ее напарником не Мир Красавицкий, а Даша Чуб.
Он почти повторил Машину фразу: «Если бы в этой истории не было ничего мистического, нас бы туда не позвали!»
Но, услышав ее, Маша вероломно перебежала на Дашину сторону:
— А вдруг мы промахнулись? Вдруг мы вообще помогли не тому, кому нужно? То есть помогли поэтессе, а кому надо не помогли. Влетели не в то окно. Она ж вешалась! В этом действительно нет колдовства!
— Если колдовство не видно глазу, это не означает, что его нет, — наставительно произнесла Белладонна.
— Слушай, а ты случайно не знаешь, — повернулась к ней Киевица, — родиться на солнцестояние, на 13-й станции — это хоть что-нибудь значит?
— На свете нет ничего, что не значило бы совсем ничего, — дала белая кошка достойный Будды ответ. — Что же касается Анны Андреевны Ахматовой, сами по себе три буквы «А», выставленные в ряд…
— А-а-а! — изрыгнула три буквы Маша, взлетая с пола. — Где она? Где эта тетрадка?!
Конспект Кылыны отыскался под боком у Пуфик.
— May-тон[7], — мяукнула рыжая.
Маша выдернула из-под пушистого пуза тетрадь «с математикой». И ощутила, что ухватила разгадку за хвост.
— «AAA не прольет». Анна Андреевна Ахматова! Боже… Акнир украла у нас дореволюционные деньги. А вдруг она хочет пойти в Прошлое не из-за мамы? Или Кылына ходила туда из-за Анны Ахматовой? Вдруг «К» — это все-таки Катя… А вдруг… вдруг…
— Ну, так иди и пл-оверь, — мяукнула Пуфик — Прошлое покажет.
И принялась играть привязанным к тетради Кылыны ключом.
Глава пятая,
в которой Мир ведет себя, как герой
Весной 1892 «побежал» стремительным Александровским (ныне Владимирским) спуском второй в Европе и первый в России электрический трамвай.
Пойти в Прошлое! — от этого предложения у Маши перехватило дух.
Маша уже была в Прошлом.
Именно там она встретила Мишу и полюбила его (и разлюбила Мира навсегда).
Именно там она навсегда потеряла Врубеля, — там он женился (не на ней) и умер сто лет назад…
Но зимой 1894–1895, когда семья Горенко проживала в гостинице «Националь» над Бессарабским рынком, Миша Врубель был еще жив! И, быть может, заезжал в Киев в это самое время.
И еще…
Маша любила Прошлое.
Не меньше, чем Мишу!
Эта любовь, непреодолимая, врожденная, и поманила ее на исторический факультет.
Маша фанатично любила историю и не раз убеждалась: история — та же философия (достаточно уметь не только читать, но и думать!).
Маша любила старые вещи…
Не только старинные, но и просто старые. Допотопный, с проржавевшими замками, коричневый чемодан из фанеры, проживавший в ее платяном шкафу. Блеклую фотографию бабушки в смешном купальнике, стоявшей по колено в море, перечеркнутом оптимистичным «Приветом из Сочи!». Поцарапанную круглую жестяную коробку от леденцов «Монпансье», в которой ее отец хранил шурупы и гайки. Но чем старше были вещи — тем сильнее любила их Маша…
Маша любила Время.
Невозвратимое прошедшее время, оставшееся с ней только в лице старых вещей. Время, которое можно было рассмотреть и потрогать: отколовшее куски золоченых багетов, обрамлявших растрескавшиеся картины в музее; стершее ступени царских домов; истончившее бумагу, исписанную тонконогими словами с ижицами — то, что другие сочли бы дефектом и браком… Маша и любила больше всего! Трещины, худобу посеревшего мрамора, щербины и патину.
Они украшали дома и вещи, как шрамы украшают мужчину.
Они свидетельствовали о минувших боях, баррикадах, любовях, страстях, зимах и летах.
Шрамы, нанесенные рукою Великого времени, были не менее ценны для нее, чем вещи, созданные руками великих. Эти шрамы говорили: «Мы прошли сквозь историю! Мы были там… Там были только мы!»
И, завороженная, Маша слушала рассказы древних щеколд. Золотых лорнеток, покоящихся в музейных витринах. Ступенек, стертых до арматуры. Блуждая по Городу, она наклонялась, чтобы потрогать угасший мрамор рукой, и вслушивалась в него, шепчущего ей о недоступной Прекрасной Стране.
Так мальчик, мечтающий о путешествиях, внимает рассказам о далекой, загадочной Африке! Так модница жадно читает о недоступной ей Высокой моде Парижа.
Но Маша не любила моду, не хотела в Париж. Ее влекла иная страна, существующая только на старых картах — 1800, 1902, 1913 годов. Страна, о загадках и модах которой рассказывали ей боевые шрамы старых вещей.
Потому-то с дивным для нее высокомерным презрением Маша морщилась на вещи, подделывающиеся под старину — они мнились ей самозванцами, лгунами, сидящими в трактирах с бутылкой вина, рассказывая об Африке, в которой никогда не бывали…
Однако, побывав собственной рыжей персоной в стране Прекрасного Прошлого, Маша сложила свою любовь воедино и приравняла к умопомрачительно простому ответу:
«Я хотела жить там. Я всегда хотела жить там. Не здесь…»