Лада Лузина – Выстрел в Опере (страница 106)
— Ага. — Певица поставила кошку на пол. — Как-нибудь в другой раз, в другой жизни. Вот тебя она все время зовет. Потому что ты — порядочная!
— Какая порядочная? — поспешила предотвратить конфликт Ковалева. — Я ребенка без мужа жду. И Катю с тех самых пор больше не видела. И она тогда просто не могла тебя позвать… там был Митя! А он знает, кто ты.
— Девица с социального дна! — самоуничижительно аттестовалась звезда кабаре. — Мы теперь из разных слоев общества. Кто она, а кто я?! Певичка!
— Но ты и правда певица. К тому же слишком известная. К тому же Митя тебя знает и отлично помнит. Как Катя могла ему объяснить свое знакомство с…
— С публичной девкой! — угрюмо усугубила Чуб. — С бедным, невежественным созданием, которое показывает свои убогие ноги. Думаешь, я не понимаю, что у меня с ним и без Кати б ничего не срослось? Потому что он считает меня грязной, мерзкой. И не только он. Мне каждый день через мадам Шленскую всякие гадости передают. Все секс предлагают. И никто никогда не предложит мне ничего другого. Скажешь, нет?
Маша не нашла, что сказать.
Я же скажу.
Невзирая на то, что слава Инфернальной Изиды ничуть не померкла, а только разрослась вширь, и поглазеть на ее голые ноги инкогнито приезжал сам генерал-губернатор, и в газетах писали, что босоногая Айседора Дункан, отплясывающая в полупрозрачном хитоне, «меркнет в сравнении», и звезде уже предлагали ангажемент в Москве и Санкт-Петербурге, постепенно до Даши дошло: здесь, в начале XX века (в Киеве ли, Москве, Петербурге), она может стать сексуальной революцией, Новым Матриархатом, «мессией», но кем бы она здесь ни стала, она останется — падшей. Одной из тех, кого офицеры, студенты и фрачники издавна целуют и соблазняют на пари… Ибо в том, чтоб обесчестить такую, как она, нет бесчестия для человека чести!
А закон о равенстве и братстве между обесчестившим мужчиной и обесчещенной женщиной, принятый большевиками, по причине отсутствия оных принят не будет — во всяком случае, в ближайшем обозримом будущем.
— Понимаешь, какая фигня получилась, — сказала Чуб. — То, что в Прошлом для меня хорошо, то в нем и плохо.
— Понимаю, — сказала Маша. — Добро — это зло.
— С одной стороны, — развивала Чуб Машину мысль, — дама, которая нарушает закон, привлекает внимание, с другой — оказывается вне закона. Но это тоже фигня. — Певица зашагала по комнате. — Для суперстар закон никогда не был писан. Просто здесь эстрадные певцы не то, что у нас. Они — не настоящие звезды! Не властители душ. Никто из эстрадников тут даже не выступает на большой сцене с сольным концертом, все по кабакам. Мы, певцы и танцоры, — третий сорт! Я и в нашем времени была третий сорт — певицей из клуба. И здесь ею осталась.
— Неправда, как раз в 1911 году Мата Хари ангажировал на зимний сезон театр La Scala — это очень престижно.
— Ты в газетах прочла? — ревниво спросила певица.
— Я и раньше знала.
— Все равно! — уперлась рогами звезда. — И она, и Айседора Дункан стали легендами только потому, что удачно умерли! Верь мне, я в шоу-бизнесе шарю. Не умри они с шиком, ни хрена б ты о них не знала, поверь. Дункан сказала: «Прощайте, я отправляюсь к славе», села в авто и была задушена собственным шарфом, который в колеса попал. Мата Хари расстреляли как шпионку. А перед расстрелом она послала воздушный поцелуй солдатам и сказала: «Мальчики, я готова». Красиво? Красиво. А че им еще оставалось? Это Федор Шаляпин мог позволить себе умереть в семьдесят лет от тупой лейкемии. Он — лучший голос мира! Ахматова могла… Вот если бы я была оперной дивой. Или драматической актрисой. Или поэтессой.
— Так ты поэтому в ту кофейню пошла, — смекнула Маша. — Я и не знала, что ты пишешь стихи.
— Помнишь, — воспряла духом певица, — что моя мама рассказывала? В Прошлом поэтам поклонялись, как у нас эстрадным звездам! Когда на сцену выходил Северянин, купчихи срывали с себя золотые браслеты и бросали к его ногам. Я уже и псевдоним себе поэтический выдумывать начала. Изида Пуфик — не подходит. Изида Канапе — тоже не очень. Может, Изида Альков? Тут нужно что-то такое постельно-эротическое. Шерон Стоун? Изида Секс? Изида Трах?
— Лучше русская фамилия, — тактично сказала Маша.
— Изида Сексуальная? Изида Сексульянова? Хочешь, я тебе еще один стишок прочитаю?
Землепотрясная вышла на середину комнаты и приняла манерно-сексуальную позу.
— Моя любовь к тебе покончила с собой! — прочла она с подвыванием.
Первая строчка Маше понравилась, и она приготовилась слушать дальше. Но оказалось, слушать больше нечего.
— Дальше пока не получается, — скуксилась Чуб. — Но у меня есть еще один вариант: «Моя любовь к тебе устала умирать». Как, по-твоему, что лучше: умирать или покончить с собой?
— Можно начать с одной строчки первую строфу, а со второй вторую, — предложила подруга.
— Ой, какая ты умная! — возликовала звезда. — Я б не додумалась. Обязательно б одну потеряла. Ну, тебе в принципе нравится?
— Да. А когда ты напишешь все остальное? — опасливо осведомилась Маша.
Дашин нос несказанно расстроился.
— А ты раньше никогда не писала стихи? — догадалась Ковалева.
— Писала, — призналась та, предварительно сморщив расстроенный нос. — В тринадцать лет, про всяких там принцев. А в нормальном возрасте только одно.
— Прочтешь?
— «Я устала — все достало! Я устала — все достало! Я устала — все достало!» Повторяется много раз.
Певица с размаху бросилась на диван и уткнулась носом в подушку. Пуфик немедленно вспрыгнула сверху и начала обстоятельно взрыхлять лапами Дашину попу, намереваясь примоститься на этой теплой возвышенности.
— Не знаю, что делать, — тоскливо сказала звезда кабаре. — Оперного голоса у меня нет. В театр меня не взяли. Да, я ходила туда наниматься! Если я не начну писать стихи… Ну почему, почему Ахматова, а не я? Ведь я — лучше! Правда, я лучше? Вот если бы у меня была Лира…
— А давай погадаем! — сбила ее стенанья подруга. — Вдруг тебя ждет землепотрясный успех? Ольга ж говорила: в тебе огромная сила. Не в Кате, не во мне.
— Я тоже этим утешаюсь. — Дашин нос приободрился. — ОК, давай гадать. На чем сначала? На бобах, на зеркале или на книжке?
Не желая потревожить рыжую «доцю», восседавшую на встоптанном месте, Чуб опасно изогнула шею в поисках предмета труда. И так как оставленный Машей на диване красный предмет оказался как раз под рукой, — вопрос решился сам собой.
— Прекрасно, на книжке! Че тут у нас? Ясный перец, Булгаков. А че, Булгаков для гадания самое то! Давай узнаем, что меня ждет в ближайшее время? Строка, страница… — загадала певица.
— Ты, старая ведьма, если когда-нибудь еще поднимешь чужую вещь, в милицию ее сдавай, а за пазуху не прячь!
Чувствуя в голове звон и суматоху от всех этих происшествий на лестнице, Аннушка еще долго…
— ответила книга на Дашин вопрос Дашиным голосом.
— И чего это значит? — вопросила гадалка у романа «Мастер и Маргарита». — Я чего-то у кого-то сопру? Или мне намекают, что Аннушка — ведьма и сперла наш талисман? Будто я этого не знаю и так. О’кей, давай спросим, чего ждет тебя. Говори строку и страницу.
— Страница 10, 9-я строка, — сказала Ковалева.
Певица пошелестела бумагой, отсчитала нужную строчку и воспроизвела ее в голос:
— Уныния допускать нельзя, — конфузливо, но как-то очень убедительно проговорил он. — Большой грех — уныние… Хотя кажется мне, что испытания будут еще. Как же, как же, большие испытания…
— Час от часу не легче! — Даша захлопнула том. — Ты впадешь в уныние, а я кого-то обворую. Нет, — передумала она, — наверно, мне все же хотели сказать, что Ахматова обворовала лично меня. — Мысль эта Чуб приглянулась. — Подумай, — с энтузиазмом воззвала она. — Все логично! Аннушка всех погубила — мы всех спасли. Она пролила — мы подтерли. Мы провели анти-обряд, и все должно быть наоборот. Я, а не она, должна стать первой звездой, мне, а не ей, должны достаться всякие почести. Я, а не она, должна устроить матриархат, новый, безбольшевицкий… Вот про это и говорила мне Ольга! В моих руках сила, все зависит лишь от того, чьи пальцы коснутся струн.
— Не знаю, — сказала Маша.
— А че тут знать! — заклокотала Землепотрясная Даша. — Лира вообще была нашей! Она принадлежала нам, а ней ей. Жаль, — загрустила она, — у нас ну совсем не было способа ее получить.
— Один способ все-таки был, — сказала разведчица. — Еще до Отмены мы могли пойти в Прошлое и между 1895 и 1906 выкопать Лиру на Владимирской горке раньше Ахматовой.
— Почему же мы это не сделали?! — Безжалостно сбросив «доцю» с насеста, Чуб выпрямилась на диване. Глаза ее были расширены. — Ты тоже?.. Тоже, как Катя… Почему ты не сказала мне раньше, когда мы могли? Ты только Кате своей помогаешь! Ты испоганила мне жизнь! — закричала она.
— Пойми, — заискивающе объяснила ей испоганившая, — без ахматовской Лиры Булгаков не написал бы «Мастера и Маргариту». Только «Белую гвардию»…
— Чего ты сказала?
Несколько секунд Землепотрясная глазела на Машу круглыми, как у кошки, глазами.
Затем тихо спросила:
— Маш, а ты вообще в теме, что «Белой гвардии» не будет?
— Ты хочешь сказать, красной армии не будет?
— Нет, белой. И не армии — книги. Она ж написана про революцию. А революции не будет. Как же Булгаков сможет о ней написать?
— Булгаков не напишет «Белую гвардию», — проговорила Маша, так заунывно, что подруга враз осознала: