Лада Лузина – Рецепт Мастера. Спасти Императора! Книга 2 (страница 6)
Маша отказалась спасать его, а Катя побежала за ней…
Укачанная годами Дашина память проснулась от резкого толчка событий и разом выбросила все приключения, дебаты, события. Маша Ковалева заговорила, заспорила с ней, словно это было вчера. Чуб вспомнила Машу – затюканную студентку педагогического вуза, трусливо шарахающуюся от незнакомых людей. Вспомнила Машу – упрямую, убеждающую их отменить революцию. Их немыслимо добрую Машу, для которой пятьдесят миллионов жертв никогда не были бескровною цифрой, для которой чужая боль никогда не была чужой. Чуб вспомнила Машу наивную, Машу смешную…
И Машу несчастную, потерявшую все!
– Знаешь, Акнир, – с пафосом огласила она, – Машка, быть может, самым лучшим человеком на свете была… Была да вся вышла! И ее можно понять. Говорю под огромным секретом: у нее любовь большая была, и она ребенка ждала… Это нам с Катькой классно, что время стоит: мы тут не стареем, не седеем, можем жить вечно. Но с другой стороны, у нас ни волосы, ни ногти тут не растут и детей у нас тут быть не может, потому что время для нас стопанулось. А Маша, когда Отмену затеяла, на второй неделе беременности была! Прошло шесть лет, а она все на второй неделе беременности… Понимаешь теперь, почему она рвется назад? Там, в настоящем, она родить его сможет. Вот на этом она и сломалась. Но мы и без нее обойдемся. Я и без нее собиралась идти воевать. Три года собиралась – хватит! Нахвасталась, назвездилась. Спасти царя могу лишь я? Я и спасу! Ты говорила, что сделаешь все, чего мы не попросим? Так вот, я согласна. Но с условием: Машу не трогай!
– Не буду. Зачем? Дай сигарету, – быстро попросила Акнир. – Можно мне твой мундштук? Стильная штука. – Девчонка вкрутила папиросу в янтарь, приняла изящную позу богемной курильщицы и сразу перестала походить на Учительницу, став типичной курсисткой – девицей с прогрессивными взглядами.
– Я ж главное тебе не сказала! – с удовольствием выпустила Курсистка дым изо рта. – Мама зря меня не послушала! Зря не верила мне. Зря предостерегала: не убьешь ее сразу, второй возможности не будет – она победит. Шестнадцать лет – слишком много. Ее сила успеет прорасти
– Какие шестнадцать?
– Ты не прощелкала? – загорелась девчонка. – Отрок действительно появился в Пустыни очень давно – семнадцать лет назад. Оставив вас, Маша ушла в еще более давнее Прошлое.
– Но ты ж победила ее сейчас.
– Но смогу ли я победить ее через час? – спросила Акнир. – Я не знаю. Но это не важно. Мама ошиблась! Маша умрет. И мне нет нужды ее убивать. Я больше скажу: даже я не смогу отвратить ее смерть. Сделать это способны лишь вы.
– А что с ней случится?
– Так ты говоришь мне «да»? – спросила Акнир. – Слово Киевицы? – недоверчиво присовокупила она.
– Слово Киевицы…
– Слово Наследницы! – Акнир импульсивно схватила Дашину ладонь обеими руками и затрясла ее. – Я сразу поняла, в тебе живет Великая Мать. Мы с тобой вместе…
– Стой! – Даша вырвала руку – Как я могла забыть? – воспользовавшись вновь обретенною дланью, Чуб радостно хлопнула в ладоши. – Катя будет с нами! Сегодня ко мне приходил один гимназист и сказал земплепотрясную вещь. Он видел Вертум! Вертум!
– Он так и сказал: «Я видел Вертум»? – усомнилась ведьма.
– Да он сам не понял, что видел. Он на Малоподвальной живет, в доме напротив твоего. Так вот, три месяца назад он увидел, как туда вхожу я, Катя и вдовствующая императрица.
– Три месяца назад? – землепотрясная новость однозначно произвела на Акнир положенное впечатление.
– Он сказал, это было 13-го декабря. Царица послушает нас без всякого Отрока! Это говорю тебе я, Изида Киевская.
Как только экстравагантная пара скрылась за дверью крещатицкой кофейни Семадени, Маша подошла к окну.
Они сидели за круглым мраморным столиком. Оживленные, жестикулирующие… Она не слышала слов. Ей не нужны были слова. Финал был известен.
Сейчас один человек попросит сказать «да», а другой даст короткий, непоправимо неверный ответ, который не сможет взять назад.
– Скажите «да»! – порывисто попросил молодой белокурый мужчина с тонкими правильными чертами лица.
Сидящая напротив него юная 22-летняя Маша испуганно приоткрыла рот, не подозревая о том, что все счастье, отмеренное на ее жизнь, станет невозвратимым прошлым в тот миг, когда она выдохнет «нет»…
Эта давнишняя Маша была нежноглазой и пушистоволосой, наивной и смешной, открытой и искренней, глупой, восторженной и бесконечно влюбленной… Но главное, она – была. Была только в Прошлом.
Ее давно нет.
Существо в мужской шапке и овчинном тулупе понуро пошло прочь. Снег стонал под ее сапогами. Она не видела, что снег шел за ней, посыпая белым холодом ее воротник. Бывшая Маша прошла мимо строящегося здания биржи с Меркурием на фронтоне; мимо ювелирной фабрики Маршака, изготовившей обручальные кольца для Михаила Булгакова и его первой жены Таси Лаппа – мимо, мимо, не поднимая глаз.
Покоривший ту, прежнюю, 22-летнюю Машу, Крещатик 1884 года со смешными омнибусами и газовыми фонарями на чугунных столбах, полный свершений Киев 1884 года, только-только выпросивший у Санкт-Петербурга разрешенье построить свою первую телефонную сеть, озаривший электрическим светом свой первый и пока единственный дом-отель «Бель-Вю» и поднявший над Царским садом свой первый воздушный шар, сузился в сознании нынешней Маши до одного рокового события в швейцарской кофейне. Весь 1884 год стал для нее только годом, когда она ответила «нет».
– Что ж удивительного? В тот день и год вы избрали свой путь.
Лжеотрок не подняла головы: она знала, кто возник по ее левую руку, и не слишком удивилась его появлению.
– Или, возможно, помимо собственной навеки погибшей фатальной любви у вас имеются и другие причины прогуляться по столь далекому 1884 году? – сказал Машин Демон. – К примеру, случившаяся в 1884 первая фатальная встреча двенадцатилетней немецкой принцессы Аликс Дармштадтской и шестнадцатилетнего цесаревича Николая Романова, будущих царя и царицы, чья любовь закончилась гибелью миллионов людей?
Маша знала: глаза Демона как и прежде черны беспросветною тьмой оникса, а губы, произносящие эти слова, презрительны:
– Или 1884 год заинтересовал вас тем, что сумел перевернуть мировоззрение графа Толстого, закончившего свои страстные размышленья о Боге и несопротивлении злу отлученьем от церкви? Ведь и царь Николай, и вы тоже отказываетесь сопротивляться несомненному злу… Или, может, хоть мне конечно не стоит тешить себя подобной надеждой, вы вспомнили, что в этот воистину роковой год и день мы впервые встретились с вами?
– Я не ищу встреч с тобой, – сказала она.
– А я вот – напротив, искренне рад новой встрече… Не буду уж просить прощенья за то, что вам пришлось ждать ее шестнадцать лет. Вы сами укрылись от нас в монастыре, а мне туда ход заказан, – сказал ее Демон.
– Сколько мы не виделись? – вопрос, кажущийся на первый взгляд абсурдным, отнюдь не показался таким ее собеседнику.
– Вы не видели меня шестнадцать лет – я расстался с вами два дня тому, – разъяснил он охотно. – Мне не пришлось ждать так долго. Я знал, в какой точке истории смогу отыскать вас в любую минуту. Знал, рано ли, поздно ли – вы придете сюда, взглянуть на свое потерянное счастье. Могу ли я спросить, теперь, когда вам известны законы и никто, кроме вас, не мешает вам вернуться назад к единственному мужчине, которого вы любили, который мог стать отцом вашего ребенка, насколько велико искушение?
– Он уже не узнает меня, – убежденно сказала Маша.
– Вы правы, – не стал спорить Демон. – Он вас не узнает. Должен заметить, вы весьма подурнели и наряд этот вам не к лицу.
– Какое тебе дело до моего лица? – в ответе лжеотрока не было ни тени женской обиды – собственно, Машу интересовало лишь то, что было озвучено: из каких-таких подспудных причин Демона интересует ее внешность.
Ответ был исчерпывающим.
– Монастырь, – сказал он. – Монастырь высосал вас. Сколько слепых вы пропускаете сквозь себя в один день – сотню, две, три? И вряд ли кто-то из них идет в Пустынь поделиться с Отроком радостью. Сколько чужой боли вы вобрали вовнутрь? Сколько неизлечимых болезней излечивали ежечасно? И сколько, позвольте узнать, раз за все эти годы вы думали о себе?
– Я не думала о себе.
– Вы не желаете думать, – спокойно констатировал Демон. – Вы не хотите жить. Вы отдали все. Вас нет. И вам так легче… Вы вполне преуспели на своем поприще жертвы. Издавна меня коробила жажда вашего Бога превратить своих слуг в живых мертвецов. В святые мощи.
– Вполне естественно, что ты не способен понять божьи стремления, – равнодушно заметила Маша. – Все твое естество противоречит Богу.
– Вы ошибаетесь, и ошибаетесь дважды, – возразил он с явным довольством. – Устремления вашего Бога мне понятны, и они не новы. Небо и Земля желают от нас одного, ибо истинная гордыня в смирении… Ваша же вторая ошибка заключается в том, что вы почитаете себя служительницей божьей. Но это не так. Но то ваши отношения с ним. Я желал видеть вас по иной причине.
– Сделать признанье, – сказала она. – Ты знал, что Акнир воспользовалась мной.
– Равно как и мной. – Даже не поднимая головы, Маша знала, что Демон улыбается. Точнее, она так полагала. – Но вы сами принесли мне подброшенную ею тетрадь с формулой Бога. А я умею считать.