Лада Лузина – Меч и Крест (страница 99)

— Чародейка Маринка? Возлюбленная Добрыни? — подалась к нему заинтригованная Маша Ковалева.

— Киевица и его жена, — почтительно поправил тот. — Языческая, а не христианская.

— И что, что она выбрала? — неожиданно перехватило дух у нее. — Любовь? Конечно, иначе бы…

— Нет, — оборвал он ее непреклонно и резко. — Истину.

— Так истина есть?

— Истина — посредине, — объявил он с непонятным ей торжеством.

— Весы? Голубая «византийка»! Это — Марина?!

— Так решила она, — уточнил Машин Демон. — И муж запечатал крестом древнюю силу. А сверху построили церковь. И много иных церквей…

— Потому что церкви всегда строят там, где нужно перекрыть зло, — отрапортовала Маша.

— Потому что истина подобна церкви, которая утратит смысл, если лишить ее неба, и рухнет, если отобрать у нее землю, на которой она стоит. Даже церковь не может быть без земли…

— А добро без зла?

Маша с сомнением потрогала лоб и выпятила губу. Они стояли на неправильном, трехногом перекрестке, у стрелки, указывающей путь к могиле Леси Украинки, затерявшейся в толпе других, безвестных, дорога к коим давно поросла травой. И Маша снова подумала о маленьком Савве Врубеле, так и не ставшем никем, и не смогла придумать «добро», объяснившее бы ей смерть двухлетнего ребенка.

— Нет, это как-то неправильно. Так не может быть… Если это признать, как жить? Признать, что зло должно быть? Что оно имеет право? — несчастно сказала она вслух.

— Что его нет.

— Но ведь оно есть.

Она потерянно опустилась на землю у беломраморного памятника:

Елена Осiевна Гарновичъ.

Ум. 8 ноября 1916 г. 23-хъ летъ

Эта девушка была ее ровесницей. Ее родители, верно, плакали так же, как несчастный Миша…

— А что бы чувствовали твои, кабы ты осталась в ноябре 1884 года? — привычно прочел ее мысли он.

— Мои? — Она не думала об этом.

— Насколько я помню ваши зыбкие истины, — насмешливо продолжал Машин Демон, — прелюбодеяние все еще считается «злом». А ты вот пришла и совратила супруга несчастной Надежды Ивановны Забелы…

— Но Мише было плохо! — испуганно открестилась Маша. — Она ушла. Он был один! У него умер сын! Он бы не смог…

— Так твой «грех» стал «святым»? — оскалился он.

— Нет, не стал! — Она обиженно отвернулась и поплотнее прижала колени к животу. Она не думала о своем поступке в таком контексте, она хотела как лучше, она хотела помочь…

Ее спутник опустился на траву рядом с ней.

— Как странно, — протянула Маша, тягостно помолчав и стыдливо засунув его вопросы, как постыдные вещи, некстати выпавшие на пол из платяного шкафа. — Все сказки оказываются правдой, если уметь их читать. «Маринка изменила Добрыне со змеем…» Логично — ведь с точки зрения христиан, слагавших былины сотни лет потом, верность язычеству была изменой. «Змей похищал женщин» — означает, что после крещения киевлян в Почайне, то есть первой победы над змеем у Почай-реки, когда Добрыня помиловал его в обмен на обещание «не драться веки вечные», люди по-прежнему приносили ему человеческие жертвы. И хотели принести племянницу князя Забаву… А «Добрыня, единственный, кто победил Илью», «победил, но не поверг, а крестами с ним обменялся и стал его братом во Христе» — тоже иносказание. Илья — земная сила! Считают даже, что его прообразом был сам Перун. Но дело не в этом, а в том, что Добрыня пытался примирить язычников с верой. Языческие обряды с православными. Купалу с Крестителем. Себя с Мариной…

— Но некоторые так и не примирились.

— Кылына. И ее бабка. И прапрапра… — вздохнула Ковалева.

— С тех пор многие из них видели смысл жизни в том, чтобы вернуть былое могущество, поправ православное зло, поработившее их Город. И проклинали деда, предавшего веру своих отцов, и Марину, лишившую их древней силы. Силы слишком огромной, чтобы ее не желать.

— Да, конечно, — вздохнула Маша снова.

— То, что ты зовешь «да, конечно», — саркастично усмехнулся его голос, — ничто в сравнении с тем, что тебе так и не довелось увидать. Тот, кто способен управлять силами земли, держит в руках мир. Разве это трудно понять?

Маша угрюмо попыталась понять, что именно он включает в понятие «земля». И поняла: все. Воду и воздух, урожай и улов, и огонь, вечно горящий в ее глубине. Тот самый, который и послужил прообразом геенны огненной — ада.

«Лаз змея был столь глубок, что говорили, он идет до самого пекла».

Удивительно, что люди знали про ад задолго до того, как анатомия земли стала достоянием школьных учебников…

— Те, кто заточил истинного владыку, построили множество преград. Но Кылына последовательно разрушила их все, — сказал Демон.

— Кирилловская перестала быть святой, меч был погребен под развалинами Успенской. Она не предусмотрела одно: что Прахов покажет его Виктору Васнецову, — задумчиво заключила Ковалева.

— И что у Виктора Михайловича хватит сил превозмочь ее, — закончил он.

— Стой, — не поняла она. — Хочешь сказать, и Васнецов? Она была у него? Она и его? Тоже? Присухой?

— Что ж, — хмыкнул он, — и Кылына была женщиной…

«Я ей так и сказал. Все, как есть, когда Эмилия Львовна мне предложила…»

«Ведь она была ведьмой — язычницей! Да разве не язычество самая любовь? Не та, что к жене, детям, отечеству, а та, что способна разрушить очаг, стать над долгом и честью».

Выходит, Виктор Михайлович знал, о чем говорил! И недаром Добрыня стал его alter ego.[14]

«Я хотел бы быть столь же крепким в своей вере…»

«Ведь его красавица-Маринка была, верно, так же хороша, как и…»

Прахова!

Прахова!

Прахова!

Только сама Прахова тут совершенно ни при чем.

— Любовь лишает человека сил, но не лишает воли, — повторил Машин Демон. — Все ваши демоны живут лишь внутри вас. У них нет своей силы. И любовь, какой бы она ни была, выбрасывает на берег лишь то, что у вас внутри.

— А Мир? Мир Красавицкий? — встрепенулась Маша, выудив из своих глубин забытое чувство. — Он бросился под колеса. Значит…

— Значит, — спокойно согласился ее собеседник. — Значит, в глубине души он боялся, что станет прежним.

— И убьет меня. И, чтоб не убить… Он не был таким уж плохим?

Демон демонстративно скривился.

— Да, да, я знаю, — зачастила Маша. — Но ты? Почему ты не остановил Кылыну раньше? Ты все знал! Ты знал все еще сто лет назад. Почему ты не остановил ее сейчас, до того как она погубила Мира?! Заставила его Риту, дядю Колю… Она — Саввочку! Всего два годика… Он же не виноват, что его отец…

— Был сумасшедшим.

— Нет!

— Ты все равно прочтешь это в одной из своих книг, — примирительно сказал ей Демон. — Дед Михал Саныча по отцу — алкоголик, дед по матери — маньяк. Савва Врубель родился с «заячьей губой». Он был обречен…

— Он был жив до того, как приехал в Киев! — возроптала она. — И я больше не верю в случайные совпадения!

— О да, Ясная Киевица, — довольно улыбнулся он. — И не бывает случайной ни афиша, мелькнувшая за окном твоей машины. Ни булыжник, подвернувшийся под ноги. Ни камень, вдруг упавший на того, кто попытался обидеть тебя. Ни балкон, ни потерянный ключ, ни рухнувший на голову потолок…

— Камень упал на Полосатого, — попыталась уразуметь его Киевица, — когда он меня… А потолок? Потолок обрушился на Кылыну!

— Потому что никто не в силах забрать жизнь Киевицы вопреки ее воле. Даже когда она нарушила границы между светом и тьмой. Этого не может сделать никто, кроме…

— Кроме? — завороженно подхватила Маша.

— Но боюсь, — нахмурился Машин Демон, — если я отвечу тебе, ты не сможешь любить того, кого должна любить больше своей жизни.

— Уж не себя ли ты имеешь в виду? — осведомилась она со злым и нервным сарказмом.