Лада Лузина – Меч и Крест (страница 95)
Машина голова клонилась тяжестью набок. Крики, звон, движение, тени… Ноют ссадины на содранных о решетку руках. Холодно, холодно, холодно…
Тепло. Запах, резкий и знакомый, потащил ее наружу. Маша чихнула и проснулась. Она
— Выпейте, — сказала Василиса Андреевна.
Прямо по курсу красовалась Даша Чуб — как обычно, голая. Облепленная с ног до головы листьями подорожника, веселая и, похоже, пьяная, не то от радости, не то от выпитого пойла, — во всяком случае, в руках у нее была точно такая же чаша.
— П’ю за дiвок чарiвноï краси! Хто бачив кращих, хай ïм повилазить! — бравурно тостанула Землепотрясная, деловито придерживая лист на левой скуле, и чокнулась с такими же голыми ведьмами. — А еще, — затарахтела она, — всем мужикам должны выдавать при входе рога и хвосты! А балет будет танцевать чертов кан-кан! Это что-о-о-то!!! Парни раком, хвосты вот так! А на костре мы сожжем чучело Инквизиции! Они нас, а мы их! Правильно, девки?! Давайте! За нас с нами и за хуй с ними!
Ведьмы с готовностью смежили чаши. Поодаль возвышалась Екатерина Дображанская, вокруг которой суетилось не меньше десяти прихлебательниц. Двое старательно просушивали ее черные волосы пушистым полотенцем. Пятеро с трепетом оборачивали высокое и стройное тело огромной мокрой простыней. Еще трое стояли на подхвате.
— А «Гори, гори ясно, чтобы не погасло» — это купальская песня, а вовсе не из сказки «Двенадцать месяцев»! — трещала Даша.
— Купальская роса снимет любую болесть, а огонь… — вещала Дображанской прислуживающая, со спутанными медными космами.
И вид у Кати, стоящей на куче злата в покоях сожженного в XVII веке замка воеводы и принимавшей царские почести от своры гологрудых ведьм, был настолько довольный и умиротворенный, словно все, наконец, встало на свои места.
— Выпейте, моя Ясная пани.
Маша послушно приняла горячую чашу из рук Василисы и, только взяв сосуд, заметила: ее руки обмотаны какими-то листьями и тряпками и уже не болят.
— «Земля-Мати, благослави меня травы брати, и трава — я», — буднично буркнула Вася. — Пейте, — повторила она, — это настой кочержника, он поможет вам вновь. Кабы не он… — Василиса Андреевна помрачнела. — Это было страшное испытание — вступить в войну, прежде чем сила Киевиц успеет вырасти в вас.
— Вырасти? — переспросила Ковалева.
— Как куст. Как дерево, — разъяснила ее учительница. — Ничто в природе не возникает по щелчку пальцев. На все нужно время. И даже трава не успеет прорасти из семени за три дня… Кажется, — задумчиво пробасила она, — за всю историю Киевиц только одна оказалась в подобной западне. Но она была потомственной ведьмой и впитала с молоком матери все, что вы с трудом читали по слогам… И все же, в отличие от вас, она проиграла. И погибла. Вместе со своим Городом.
— Когда это было? — тихо спросила Маша.
— Нашествие Батыя. — В ответе Васи вновь послышались требовательные преподавательские интонации.
— 1240-й, — инстинктивно выдала Ковалева. — Из 150 тысяч киевлян в живых осталось только пятьдесят. Десятинная церковь была разрушена. Киевская Русь распалась, началось татаро-монгольское иго…
— Хорошо, давай зачет… Ой, простите меня, Ясная пани! — неподдельно испугалась препод. — Сегодня госэкзамен у выпускников. Ничего не помнят, ничего не знают, как из глухой Сибири. Не знают даже…
— Так Киевицы — ведьмы? — оборвала ее Маша. Но это был не вопрос, а лишь усталая констатация.
— О нет, вы не ведьмы и не святые, — ободрительно опровергла ее преподавательница. — Но в то же время и то и другое, а значит, ни то и не другое, — непонятно ответила она.
Но Маша поняла ее без труда:
— Как Киев?
— Да, как наш Город. — В Васиных словах была гордость.
— Столица ведьм…
— Столица ведьм.
— И Столица веры… — Маша помолчала. — Я не пойду на шабаш, Василиса Андреевна. Я не могу так… Липа Петра Могилы, музей, усадьба Муравьева дома, Кирилловская церковь, Мишины работы — все сгорело…
— Прикажете воскресить их? — просто поинтересовалась ведьма.
— А это возможно? — удивилась ее студентка.
— Не беспокойтесь, Ясная пани, это можем сделать и мы. Это не то, что испросить отошедшую жизнь у Земли и Неба. С такими просьбами позволено обращаться только Киевицам.
— Как вы прекрасны, Екатерина Михайловна!
Маша дернула головой. В другом конце низких покоев стояла невероятно красивая Катя, похожая на драгоценного золотого идола. Ее обнаженные руки, запястья, предплечья, талия, шея, волосы, уши были увешаны тяжеловесными украшениями, переливающимися мгноцветными камнями.
— И я… Я тоже хочу так! — Чуб принялась поспешно обдирать с себя расплющенные подорожники. — А вы что, на нее все самое лучшее понадевали? Нужно же по-честному, одинаково! Все, давайте, девочки, по последней, — развернулась к своим собутыльницам она. — Пусть плачут все, кого мы не хотели, и сдохнут все, кто нас не захотел!
— Я устала… — плачуще попросилась Ковалева.
— Выпейте настой, — заботливо напомнила Василиса.
— У меня нет праздника, — тронула Маша пальцем грудь.
— А кто там? — с полуулыбкой полюбопытствовала Василиса Премудрая, нависая над ней безразмерной грудью.
— Там… — Маша захлопала глазами и рвано вздохнула.
— В этом-то все и дело, — понимающе улыбнулась Василиса Андреевна. — Выпейте, Мария Владимировна, вам еще понадобятся силы… Он ждет вас!
Маша тщательно осмотрела свое лицо в крохотное зеркальце, чудом сохранившее свою хрупкую жизнь в ее кармане.
Зеркало не разбилось — это к счастью! Счастье, такое близкое, переполняло ее до ласковой дрожи мурашек на коже. Ее щеки пылали. Теперь она ощущала их победу. Столь же огромную, как и награда за нее.
Она смежила веки. Она чувствовала, как ключ в ее руке зовет свою дверь, и, пройдя по темному пространству старого дома, бывшему некогда гостиницей для публики среднего достатка, нашла ее без труда.
За ней была темнота, расчерченная светом луны.
— Надежда? — позвала ее тьма с жадной надеждой. — Это ты?
— Я!
Он сидел, обвалившись на стол, но стоило Маше войти, подался к ней, его светлые волосы казались серебряными в лунном свете.
— Вы помните меня? — едва не заплакала Маша.
— Вы?!
— Это я, Миша. Надежда Владимировна!
— Я вас не знаю!!!
Внутри что-то лопнуло и закровоточило. Горло сжало горечью. Он забыл ее всего за девять часов, минувших с их встречи… Он даже не узнал ее!
Художник вскочил со стула, отшатнулся, ударился черной тенью о стену рядом с ней — вспыхнул свет. И она отступила. Потому что не узнала его.
Перед ней стоял старый, маленького роста мужчина в измятом и неопрятном черном пиджаке. Его волосы уже не казались — были почти серебряными. Его лицо, сухое, как старая бумага, было разорвано кривым серым страхом.
И Маше понадобилось не меньше тридцати секунд, чтобы расчистить это чужое, безнадежное, нестерпимо жалкое лицо от слоя времени, иссушившего, измучившего его, надругавшегося над ним, и нащупать под этой жуткой и желтой маской остатки
— Кто вы? — тягостно спросил седой, как будто сам факт ее присутствия в этой комнате причинял ему немыслимое страдание. — Где моя жена?
— Надежда?
— Вы знаете, где она? Она ушла. Я не смог остановить ее! — выговорил он с невыносимой тоской, прорывающейся сквозь щели букв в каждом его слове.
— Вашу жену зовут Надежда? — поняла Ковалева, ощутив внезапную боль в низу живота.
— Да. Где она? Скажите!
— Я не знаю…
Он был женат. И любил свою жену. Другая Надежда заменила ее, она пришла слишком поздно… Безнадежно поздно! Опоздать еще больше можно было, только придя на его похороны.
— Я — Надежда Владимировна. Вы, верно, не помните меня. Мы встречались в Киеве. Очень давно, — представилась она обреченно. — В 1884, перед вашей поездкой в Венецию.
— В 84-м? — Врубель смотрел на нее с горьким недоумением, воспаленным, изъеденным молью бархатом взгляда. — Девятнадцать лет тому? Вы пришли выказать мне свое участие? Соболезнование… Премного благодарен, — присовокупил он сухо. Его взгляд сразу же стал пустым и мучительно ожидающим ее ухода.
«Уйти вот так?!»
Она не могла.