Лада Лузина – Меч и Крест (страница 64)
— Михал Саныч! — застонала несчастная шантажистка ему в тон. — Я без злого умысла! Я не знаю никакого Киевицкого! Меня прислал Владимир Федорович. Я хотела сказать, что он похож… Он похож на «Демона» Лермонтова! — нашлась она, но сразу поняла, что находка эта была не из лучших.
— Как вы поняли, что это Демон? — одержимо прошептал Врубель, кажется, испуганный больше прежнего.
Маша сцепила губы, пытаясь понять, что она может и может ли вообще ответить на этот вопрос. И не придумала ничего.
— Я читала недавно поэму господина Лермонтова. И мне показалось… Простите! Просто интересно было узнать, чего так испугалась эта дама, — повторила она, извиняясь. — Я пойду, пожалуй… И не беспокойтесь, Христа ради, я никому ничего не скажу! — утешительно добавила она, понимая, что из-за ее тщедушной угрозы он, возможно, будет мучиться еще много месяцев и дней, боясь, что поставил под угрозу честь замужней женщины. — Я это так сказала, от обиды… Не гневайтесь на меня.
— Так вы… Вы не знакомы с Киевицким? — вошел в разум он.
Маша отрицательно замотала головой и попятилась к двери — в свой XXI век, зачем-то накидывая на волосы шаль из нитяных кружев, совершенно ненужную за пределами XIX.
— Постойте, — остановил он ее. — Умоляю, Надежда Владимировна! Я хочу понять! Вы своеобразный человек. На секунду мне померещилось, что именно в вас мое спасение. Я так явственно, так четко это осознал… И вот сейчас вы снова так странно на меня посмотрели, именно тем самым взглядом, словно вы знаете обо мне все и сострадаете моим мукам, которых я и сам еще, может быть, не знаю. Такой взгляд и должен был быть у Спасительницы. Давно ли вы овдовели? — спросил он с неожиданно жгучим интересом.
— Давно, — неопределенно махнула она рукой, виновато опуская «тот самый взгляд» в пол. — Мне пора домой. Простите.
— А кто ваши родители? Где вы живете? — Маша почувствовала, что он загоняет ее в угол.
— Я сирота. Из мещан. Но я порядочная женщина! — выпалила она разом все известные ей штампы.
— Зря вы отказались от денег, — потеплел он.
— Я не могу принять плату, не заработанную честным трудом, — с пафосом вспомнила Маша штамп № 4.
— Быть может, вы хотите…
«…есть», — угадала она непрозвучавшее слово по тому, как он заметно сконфузился, очевидно, испугавшись унизить ее этим вопросом, и взволнованно выправился:
— Быть может, вы позволите мне пригласить вас? Без всяких двусмысленностей. Поговорить о Лермонтове… Вы были когда-нибудь у Семадени, на Крещатике?
— Нет, — честно призналась она. — И думаю, что никогда не буду.
Мысленно Маша уже стояла на улице — уже бежала по Владимирской домой, на Яр Вал, хмуря брови и выискивая в кладовке памяти то самое похожее лицо, чувствуя, что именно в нем, так испугавшем профессоршу Прахову, и таится главный знак этого, уже оставленного позади часа.
— Я приглашаю вас! — решительно объявил Михаил Саныч. — Окажите мне честь. Нет, будьте великодушны — мне просто необходимо выговориться сейчас перед кем-то. А вам я поверил сразу. Сейчас. Вдруг! Как своей сестре. У меня есть сводная сестра Нюта. Я расскажу вам о ней. Едемте, Надежда Владимировна?! — В его вопросе послышалось странное лихачество, словно он решался на отчаянный поступок… Но это не имело значения.
Она ничего не могла ему объяснить, и лучшим выходом было просто согласиться и, выйдя с ним из дома на Трехсвятительской, 10, выйти из дома на Десятинной, 14, и его жизни, исчезнув в другом времени и пространстве. Они спустились по лестнице, и ее спутник подал ей руку все с тем же заметно решительным видом. И вставляя свою неухоженную, лишенную перчаток ладонь в бархатный изгиб его локтя Маша вдруг поняла, что решение относиться к нищей мещанке в дрянном и потертом платьишке как к великосветской барышне — и впрямь в своем роде подвиг, и неожиданно поймала себя на том, что ей жалко прощаться с ним.
Страшно оставлять его тут одного — такого неприкаянного, несчастного, одинокого, гениального, милосердного — неумолимо обреченного на причисление к своим двенадцати апостолам, списанным с кирилловских сумасшедших.
Она остановилась и посмотрела на него с внезапной и щемящей болью.
«Неужели ничего нельзя изменить?»
Он замер, держа ее взгляд, и растаял в улыбке:
— Почему вы смотрите на меня так? Что вы видите?
Но она лишь молча покачала головой и, прошептав про себя «прощайте», шагнула за порог.
— Вы оступились, — подхватил ее под локоть художник. — Почему вы вскрикнули? Вам больно?
Он опустился на одно колено, ощупывая ее бесчувственную лодыжку.
— Bay!!! — вырвалось у Маши.
И она уже не в силах была думать, насколько неуместно американизированное Дашино «Bay» здесь и сейчас, потому что…
Глава девятнадцатая,
в которой мы посещаем кафе Семадени
Зимний вечер… Скучно что-то…
И от лампы пали тени…
Мне развлечься есть охота…
Не пойти ли к Семадени…
Перед ней лежала площадь у Андреевской церкви, засыпанная рыхлым глубоким снегом! Снег падал с неба большими ватными хлопьями. В центре горел костер, и у него, грея большие руки, стоял бородатый и грузный извозчик в армяке с шерстяным кушаком, знакомый ей по черно-белым газетным гравюрам. А за его спиной, на Старокиевской горе, возвышалась знакомая ей по черно-белым дореволюционным снимкам Десятинная церковь с пятью толстыми луковками-куполами, с тяжелым каменным телом, с князем Владимиром в каменном гробу. Ее правый бок окутывал белым одеялом заснеженный, воспетый Тютчевым сад Муравьева, царивший сейчас на месте бездонного яра. Тот самый, где было
знакомый ей по черно-белым строчкам поэта, гостившего в усадьбе ныне покойного и похороненного в фундаменте Андреевской церкви статского генерала, в числе прочих именитых гостей.
Теперь в окнах этого первого по Андреевской и последнего по номеру дома, из которых любовался вечным творением Растрелли сам цесаревич, восседавший ныне на троне под номером Александр III, а тридцать лет спустя будет любоваться еще не родившийся ныне молодожен Булгаков, поселившийся здесь со своей единственной венчанной женой Тасей Лаппа, — горел свет.
Свет теплый и желтый. А армяк на извозчике был темно-синим. И мимо них просеменила какая-то дама в голубом, отороченном мехом коротком пальто и капоре с лиловыми лентами, аккуратно неся перед собой сиреневую шелковую картонку и машинально смахивая с нее снег покрасневшей от холода рукой.
Черно-белое время было цветным!
И все это вместе было так «безмерно хорошо», так невозможно и желанно, что Маша забыла, что собиралась выйти из этих дверей совсем в иной день и час. Напротив, поймала себя на безумной, но упоительно счастливой мысли о том, что она, наконец, попала домой! И что, выйди она сейчас в лето XXI века, она бы не знала, как называется кофейня слева и что продается в магазине справа. Но знает наверняка, что в двух деревянных особняках на резком изгибе улицы, на месте еще не построенного 34-го красного дома-терема, живут наследники писателя Михаила Грабовского, водившего близкое знакомство с Шевченко, Костомаровым и Кулишом. А Андреевская церковь стоит сейчас на другой — пещерной церкви Святого Сергия Радонежского, расположившейся в двухэтажном цокольном здании под ней, и в здании этом ровно шестнадцать комнат…
— Вы замерзнете, Надежда Владимировна, — вытащил ее на свет Михаил Врубель. На ее плечах оказалось мужское пальто, не замеченное ею раньше. — Ну и ранняя зима нынче… Эй! — окликнул кавалер пританцовывающего у костра извозчика с разрумяненным водкой носом. И, видно, отчаявшись дождаться забывчивого клиента, Петух косолапо бросился к ним.
Маша порывисто шагнула в пушистый и рыхлый снег, осознав теперь, почему так разжалобили художника ее шелковые туфли. Нога провалилась в снег по самую щиколотку. А Маша Ковалева стремительно провалилась в прошлое, ставшее вдруг мокрым, холодным, разноцветным, пахнущим настоящим. И ее восставшая душа вырвалась, разрослась, растворилась, затанцевала в веселых снежинках, совершенно не собираясь возвращаться ни в саму Машу, ни в породивший ее век.
— На Крещатик к Семадени, — наказал Михаил Александрович Петуху.
— Это рубля два будет, барин, — неуверенно пробасил тот, искоса глядя на странного барина в белых чулках и, судя по всему, заламывая совершенно немыслимую цену. Но барин лишь бесшабашно отмахнулся от него и, подсадив спутницу в сани, торопливо накрыл ее ковром до самого подбородка.
— Эдак и заболеть не долго. Вы с Подола ко мне шли? — Его лицо совершенно разгладилось, он показался ей похожим на десятилетнего ребенка, радостно нянькающегося с глупым и неуклюжим дворовым щенком.
— А можно, можно? — с безудержным щенячьим восторгом прошептала Маша, задыхающаяся от морозного, чистого и невозможного, нового воздуха. — Можно проехать через Бибиковский? По-ж-ж-жалуйста!!!
— Слышал, что барышня сказала? — рассмеялся Врубель. — Пошел!
— А ну, пошла! — поторопил Петух вожжами рыжую кобылку. — Па-берегись!
Это было самое прекрасное путешествие в ее жизни. Нет — самое прекрасное, что было когда-либо в Машиной жизни. Прекраснее опалившей небо звездной карты! Прекраснее полета над Городом! Прекраснее всего!