Квинтус Номен – Золотко партии (страница 60)

— Елена, а когда будет ваш новый фильм готов?

— Пока не знаю, еще неизвестно, сколько времени на разработку программ уйдет, а корейцы тоже что-то запаздывают с мультипликацией.

— Я вам просто не сказала, но когда вас в больницу увезли, то есть вечером уже, в студию прибежали парни из вашей группы программистов и они сказали… надеюсь, я правильно слово запомнила, что у них программа трехмерного морфизма готова. И она обрабатывает один фрейм за две с половиной минуты. Я не знаю, много это или мало…

— Вы уже доели? Едем в студию! Немедленно! Ребятам из машины позвоним…

Глава 23

Пока мы ехали в студию, я чуть было не поверила в чудо. Но когда мы приехали, убедилась: чудес не бывает! Не бывает чудес! Бывает чучелка, дарующая разные приятные способности, но вот такого, чтобы люди написали довольно сложную работающую программу за полгода — такого нет и быть не может! Парни и так совершили практически невозможное: они написали очень непростой комплекс программ, которые позволяет выполнить трансформацию одной трехмерной поверхности, топологически эквивалентной сфере, в другую такую же поверхность за заданное количество шагов и вывести на экран проекцию получающихся в процессе трансформации поверхностей на экран. То есть в переводе на русский язык, они придумали, как один (заранее заданный трехмерный) объект без дырок медленно и печально трансформировать в другой (тоже заранее заданный) и показать процесс изменения формы на экране.

В контурном виде, но и это все же был успех воистину грандиозный. Потому что парни уже успели разработать три «заранее заданных объекта»: «человека», «птицу» и «пугало огородное», причем все эти объекты изначально были параметрическими и путем несложных манипуляций их можно было модифицировать ручками под требуемый вид. Я же молодец, успела «придумать» мышку компьютерную, так что параметры конкретной модели задавались простым перемещением некоторых реперных точек на экране. А так как таких точек можно было использовать до ста шестидесяти восьми для каждой конкретной модели (то есть «объявлять» реперными столько из заранее заложенных в модель «идеальной сферы в вакууме» десяти тысяч координатных точек поверхности), то смоделировать в принципе можно было почти что угодно на таком уровне, что человеческий глаз просто не успеет заметить отличие модели от реальных объектов. Контуров модели от контуров реального объекта: никаких текстур программа не накладывала (и пока даже термина такого в группе не сформировалось), хотя у меня в голове уже сформировалось техзадание и для такого вида обработки, но я его просто из головы еще не вытаскивала, пусть люди хотя бы с тем, что уже есть, освоятся.

А так как проекции объектов просто выводились на экран, дальнейшая обработка была уже относительно несложной: картинку (строго контурную) снимали на пленку, отпечатывали на фотобумаге, корейские рисовальщики-копировщики переносили контур на целлофан, корейские художники-заливщики все раскрашивали по образцу, затем последовательность полученных картинок снималась на кинопленку, я смотрела, что из этого получилось, долго ругалась, процесс повторялся снова и снова (редко повторялся именно несколько раз, обычно я, плюнув, решала, что «и так сойдет» уже после второй итерации), и уже отечественные гении комбинированных съемок совмещали отснятые на натуре кадры с полученной таким образом мультипликацией. Да, еще перед началом обработки каждой трансформации программисты (ручками и мышками) совмещали свою модель с трансформируемым объектом на кадре из фильма — но на это все же много времени не уходило: один человек мог совместить, допустим, тушку Лидии Вертинской с моделью менее чем за одну рабочую смену. Ну и потом уже по моим рисункам (и уже другие операторы вычислительных машин) делали промежуточные модели, через которые полная трансформация объекта должна была производиться. И все это было очень небыстро и очень трудозатратно (про деньги я и не говорю, ведь на каждый кадр фильма в процессе обработки нужно было просто на бумаге напечатать в идеальном качестве соответствующий кадр с пленки раза четыре минимум, а иногда и до семи фотографий требовалось сделать… размером тридцать на сорок или даже больше). Но все равно получалось в разы быстрее, чем раньше: невероятно сложный и очень ответственный труд фазировщиков (то есть тех художников, которые отрисовывали стадии изменения объекта покадрово) уже не требовался — и только из-за этого скорость обработки фильма выроста раз в пять.

Но главным для меня стало то, что теперь весь постпродакшн проводился вообще практически без моего участия: я картинки желаемого нарисовала, а теперь совершенно другие люди доводили дело до конца, а я разве что раз в неделю просто просматривала сделанное и иногда (уже иногда) делала мелкие замечания. Так что времени на основную работу у меня теперь хватало, и на «создание» музыки и книжек тоже хватало. А главное — хватало времени, чтобы просто отдохнуть и ничего не делать.

В школе тоже стало полегче: в наркомпросе (в смысле, в Министерстве просвещения) на мою деятельность все же внимание обратили (ну да, не прошло и десяти лет, и даже пяти не прошло… хотя пять все же прошло, да…) и теперь в школах штатное расписание предусматривало наличие учителя музыки на каждые четыреста школьников. Понятно, что учителей таких по-прежнему не хватало — но не хватать их стало тоже меньше, так как ставки «певичкам» тоже повысили, а престиж их вырос вообще до небес. Но пока музучилища «потребность не удовлетворяли», однако я видела, что «руководство страны с дефицитом учителей музыки борется»: и количество их выросло, и средств на оснащение (главным образом, на приобретение хороших инструментов) стали выделять много больше. И самих инструментов тоже больше стало, причем больше стало инструментов именно хороших. А лучше всего стало со смычковыми, причем по трем причинам сразу.

Первая причина, если ее просто озвучить, прозвучала бы, мягко говоря, по-идиотски: была ликвидирована одесская фабрика, выпускающая под видом скрипок идеологическую диверсию против СССР. Но диверсия заключалась не в том, что они там полное говно производили, а в том, что они это говно подавали под видом «украинской национальной традиции» — а сейчас любые подобные «традиции» в стране начали давить очень жестко. Причем это не только скрипок или еще каких-то музыкальных инструментов касалось: если какое-то производство гнало отстой, объясняя качество «национальными особенностями», то производство это просто ликвидировалось. Сразу ликвидировалось и бесповоротно, просто потому, что у товарища Шелепина к его старому «пунктику» насчет улучшения качества жизни простого народа добавился веский «обоснуй»: дерьмовую продукцию нам и Китай поставит, причем все же и качеством получше, и — главное — в разы дешевле.

Вторая причина была практически незаметна, но она привела к тому, что уже в Москве смычковые инструменты стали выпускаться куда как более качественными, у них даже двадцатисемирублевая «ученическая» скрипка на три четверти могла с успехом использоваться хоть в Большом симфоническом оркестре Гостелерадио как оркестровая. А вышло так просто потому, что инженеры Общемаша все же сделали по моей просьбе несколько хитрых датчиков, подключаемых к вычислительной машинке, и теперь каждую дощечку на Московском заводе проверяли на резонансные качества, и программа выдавала рекомендации, как из конкретной доски изготовить максимально качественную, скажем, деку. Правда, чаще программа выдавала рекомендацию передать дощечку на дровяной склад — но теперь заводчан это не особо и беспокоила: дров им присылалось в достатке, так что выбрать хорошие материалы было из чего — а за качественную продукцию заводчан премировали неслабо (ну а за «дрова» — наказывали рублем безо всякой жалости).

Ну а третья причина была уже совсем простой: да, китайцы тоже наладили у себя производство не самых плохих скрипок (там за плохие и расстрелять могли) и китайские инструменты тоже появись в советских магазинах в довольно приличных количествах. Ну они, конечно, пока все же были похуже московских, скажем — но китайская «половинка» вообще по двенадцать рублей у нас продавалась, так что куда как больше родителей могли скрипки своим детям купить, не впадая при этом в голод и холод. А это, в свою очередь, увеличило спрос на преподавателей смычковых, что подняло их престиж с зарплатами, и гораздо больше детей захотели тоже этому делу научиться…

Впрочем, по всем музыкальным специальностям народный энтузиазм вырос. И выпуск инструментов — тоже. Например, в Благовещенске (который на Амуре стоял) заработала пианинная фабрика, начавшая выпуск инструмента под простым названием «Школьный». Довольно приличное у них пианино получилось, и очень недорогое, так что теперь на фабрике уже начали готовиться к производству «модифицированной» версии с названием «Амур» — но от «Школьного» оно должно было отличаться лишь тем, что должно было выпускаться в коричневой цветовой гамме (просто лаком деревяшку покрывали прозрачным) и шильдик новый к нему привинтить собрались. Но пока это производство придержали, решили сначала все школы страны инструментами насытить. А так как школ в СССР было чуть меньше двухсот тысяч… однако лично я здесь вообще не спешила, да и никто не спешил. То есть производство наращивалось, и довольно быстро — но выворачиваться ради этого наизнанку никто не хотел.