Квинтус Номен – Тень (страница 69)
— До реверса чего?
— Ну, чтобы тормозить пропеллером. Я чуть позже объясню.
— Я уже понял… интересная задачка получается.
— Гораздо интереснее, чем вы уже подумали. На машине потребуется сделать так, чтобы она устойчиво летала с передней и задней центровкой, гуляющей в широких пределах. Сядет шесть пассажиров в передние кресла или в багажное отделение сзади навалят чемоданы с книжками и слитками золота — самолет должен с этим добром лететь как ни в чем не бывало. Ну и последнее, его должен легко пилотировать не то что летчик второго класса, а даже такие чучела как я.
— Вы… ты не похожа на чучело.
— Да я не про внешнюю красоту. Внешне-то я любой красавицей стать могу, а вот учеба мне с трудом дается. То есть по верхам я быстро все хватаю, а вот вглубь копать…
— Ничего, с твоим упорством ты все, что угодно, выучишь. Давай так договоримся: ты пока студенческое КБ не организуй… просто потому, что у меня это легче получится. А твоя идея насчет самолетика для местных авиалиний мне нравится. Я подумаю немного, составлю уже нормальное техзадание, потом мы вместе посидим, его посмотрим и подумаем, что и когда из этого получится сделать.
— Договорились. Только вы мне на завтра пропуск к себе закажите, я зайду и принесу кое-что про новые материалы. Я же на химфаке учусь, порезвилась немного с интерметаллидами. Есть алюминиевые сплавы, которые прочнее инструментальной стали. И титановые, которые еще прочнее… вам понравится. Только это, я думаю, информация из-под грифа «совершенно секретно», так что вам я их дам, а дальше пусть Николай Николаевич решает.
— Это кто?
— Семенов, академик. Он у меня научный руководитель…
Иосиф Виссарионович зашел в зал, где уже собрались некоторые члены Комитета по Сталинским премиям в области науки, военных знаний и изобретательства. Очень некоторые, но все представления были уже рассмотрены в подкомитетах и собравшиеся должны были утвердить несколько «спорных» вариантов. Точнее, они должны были рассказать Сталину, что же в номинациях оказалось спорным, а уж Иосиф Виссарионович сам должен был принять по ним окончательное решение. Собственно, поэтому в зале были и люди, а Комитет не входящие, но мнение которых Иосифу Виссарионовичу было важно.
Сталин оглядел сидящих вокруг стола товарищей, обратив особое внимание на ехидную физиономию Станислава Густавовича. Единственного, пожалуй, человека, от которого Иосиф Виссарионович относительно безропотно сносил даже матерную брань (впрочем, об этом, кроме него самого и, пожалуй, Власика никто и не догадывался). А уж его ехидные замечания… Похоже, некоторые выдвижения сегодня будут по-настоящему спорными.
— Итак, начнем, товарищи…
— Начнем, — Струмилин не смог удержаться от привычного образа паяца. Правда Сталин прекрасно знал, что эту «маску» Слава надевает, когда опасается, что его аргументацию не поймут, а потому старался слушать его очень внимательно. — Тут некоторые товарищи предлагают удостоить премии третьей степени за изобретение в сорок третьем году машины по изготовлению топливных гранул.
— Я не вижу причин, по которым это изобретение можно считать спорным, — тихо, но «увесисто» произнес Иосиф Виссарионович. И заметил, что Берия при этом широко улыбнулся.
— Спор тут не о важности изобретения, а о премии как таковой. Потому что наркомуголь считает, что премия должна быть не менее чем второй степени.
— Почему?
— Потому что по их подсчетам, внедрение этой машины дало уже в сорок третьем году стране больше полумиллиона тонн условного топлива, получаемого буквально из мусора.
— Я думаю, что к мнению наркомата угольной промышленности следует прислушаться.
— А я думаю, что надо прислушаться к мнению наркомата электростанций: по их подсчетам, топливные гранулы, только не древесные, а изготовленные вообще из соломы, обеспечили только электростанциям по полтора миллиона тонн условного топлива в год!
— И кто из них, по твоему мнению, должен победить?
— А вот товарищ Мехлис считает, что автору этого изобретения вообще премию давать не надо!
— И чем же Лев Захарович недоволен? Или он считает, что этот изобретатель замышляет против Советской власти?
— Он считает, что изобретатель не дорос до Сталинской премии, потому что изобретатель — это четырнадцатилетняя девочка!
— То есть он думает, что в нашей стране девочкам запрещается изобретать? И получать премии⁈ В этом он, нам кажется, глубоко заблуждается. Сколько, ты говоришь, она нам сберегла условного топлива?
— Я посчитал немножко, в прошлом году получилось примерно три с половиной миллиона тонн.
— Одна девочка дала стране больше, чем тысячи стахановцев… мы думаем, что премия первой степени будет достойным выражением уважения этой девочки нашей страной.
— Следующий номинант: товарищ Бурденко выдвинул на соискание премии первой степени изобретателя… нет, разработчика технологии конвейерных хирургических операций, которая позволила резко сократить время хирургического вмешательства и повысить… нет, сократить смертность при проведении таких операций практически до нуля.
— Я даже слушать не хочу о чем тут можно спорить. Выдвижение Николая Ниловича мы, надеюсь, утвердим единогласно.
— А вот его же выдвижение на премию первой степени за изобретение прибора под названием дефибриллятор, который оживляет пациента даже после остановки сердца…
— И кто-то с таким выдвижением не согласен?
— Лев Захарович. Он опять считает, что юность изобретателя не дает ему права претендовать на премию.
— Мы же уже решили, что он ошибается.
— Я тоже так думаю, а теперь перейдем к следующим изобретениям. И сложность в том, что опять Николай Нилович, но уже в сорок четвертом подал два представления на премию первой степени. За изобретение шовной хирургической машинки, с помощью которой десятки, если не сотни тысяч раненых были успешно прооперированы и вернулись в строй…
— Я много об этой машинке слышал прекрасных отзывов, думаю, что тут вопросов для споров нет.
— А еще за изобретение препарата «дезинф», практически полностью исключающий бактериологическое инфицирование ранбольных. И подавление уже занесенных в раны инфекций.
— Да, — Николай Нилович поднялся с кресла, — я еще раз хочу сказать, что этот препарат помог излечить более миллиона раненых, и несколько сотен тысяч помог не сделать инвалидами: даже при очень тяжелых поражениях ампутация перестала быть неизбежной.
— Но я снова не вижу причин…
— А Лев Захарович видит! — едва удерживаясь от смеха, выдавил из себя Струмилин. — Потому что он считает, что четырнадцатилетняя девочка таких изобретений сделать не может!
— Какая девочка? — удивился Сталин.
— Четырнадцатилетняя.
— По-моему, мы с возрастом изобретателей все уже решили.
— Я тоже так думаю. А следующий номер нашей программы, барабанная дробь, объявляет товарищ Судоплатов, выдвигающий на премию первой степени изобретение бесшумной снайперской винтовки «иммун» и бесшумного автомата «велит».
— Должен заметить, — высказался в защиту своего представления Павел Анатольевич, — что и то, и другое — просто потрясающее оружие. Диверсионные отряды с таким оружием мало что практически потерь не имели, но и на самом деле ужас на врага наводили: ведь враг видит, что его убивают, но не понимает кто и откуда… Оно нам в Венгрии и Австрии немало жизней спасло, в том числе и из-за паники у врага.
— Что это за названия такие… непонятные?
— Наверное, эта девочка начиталась книжек исторических про римские легионы…
— Какая девочка⁈
— Четырнадцатилетняя! — Струмилин заржал в голос. Иосиф Виссарионович сердито взглянул на Берию, но Лаврентий Павлович, не переставая улыбаться, лишь успокаивающее кивнул.
— Слава, сейчас кому-то станет не до смеха.
— А я что, виноват что ли, что эта юная зараза, не иначе как нам назло, изобретает всякое направо и налево? Ты бы, Иосиф Виссарионович, запретил Льву Захаровичу читать представления на Сталинские премии, а то его от злости кондрашка хватит.
— Какая юная зараза?
— Эта. Которая все, что мы сейчас обсуждали, изобрела. Одна. Изобрела все, о чем мы сейчас говорили. И никто даже не знает, чего она еще наизобретала, но никому об этом не рассказала…
— Ну ладно… а почему Мехлиса от чтения представлений отстранить нужно?
— А потому что по сорок пятому году на изобретения это девочки уже шесть представлений поступило. А сколько еще поступить до пятнадцатого марта, я и не знаю…
Сталин снова взглянул на Лаврентия Павловича, но тот, не переставая улыбаться, знаком показал, что «потом»…
— Ну что же, мы не видим причин, по которым можно отклонить эти номинации. Ведь премии полагаются за конкретные работы, а если человек смог несколько столь значимых работ такого уровня сделать, значит человек он действительно достойный. У нас еще какие-то номинации остались для обсуждения? Тогда на этом и закончим… Лаврентий Павлович, а с вами мы хотели еще кое-что обсудить…
Пантелеймон Кондратьевич приглашающее махнул рукой, усаживая Савелия Федоровича в кресло, и спросил:
— Мы с тобой вроде уже встречались?
— Было дело, в сорок первом.
— Ну да… рассказывай, зачем прилетел-то?
Товарищ Егоров в Минск именно прилетел, на Таниной «арке» прилетел — но все же предварительно в ЦК Белоруссии позвонил и о своем визите предупредил заранее. Не пояснив, впрочем, причину визита.