Квинтус Номен – Тень (страница 23)
— Считайте, что договорились. И со стеклом постараюсь помочь. Это все, что вам нужно, или для производства еще чего-то не хватает?
Таня посмотрела в потолок, почмокала губами:
— Не то, чтобы критично было, но если у вас получится достать для меня пару тонн олова… на этом закончу, а ты вы убежите в ужасе и вообще ничего мне искать не станете.
— Запугать меня крайне сложно. А вот удивить… вам, Таня, это удалось. Впервые, наверное, за все время Советской власти. Но это и к лучшему, — быстро добавил он, увидев, что девочка нахмурилась, — человек, переставший удивляться, теряет смысл своей жизни. Так что спасибо вам и за это. Я хотел сказать, ещё и за это. А за все остальное мне, боюсь, простым спасибом не отделаться…
Глава 11
Василий Алексеевич пистолет Тани Серовой изучил… ну, как смог, так и изучил. Потому что разобрать его он не смог, да и вообще не понял, как его разобрать можно. Но кое-что выяснить все же удалось: попытавшись нагреть пистолет до упомянутых двухсот градусов в ходе стрельбы, он получил очень удивительный результат. Попытка была не самой сложной: один из лучших испытателей просто начал стрелять как можно чаще, даже не пытаясь прицеливаться. Конечно, магазинов было всего пять, включая четыре «запасных», но принесенная Мишей в тир «машинка для перезарядки» действительно позволяла перезаряжать их за секунды, так что из пистолета можно было стрелять вообще без перерыва. Теоретически, однако где-то на восьмом магазине пистолет «стрельбу закончил». И Василий Алексеевич, при эксперименте присутствующий, даже успел расстроиться тому, что оружие от перегрева заклинило, ведь если проблему не решить, то и испытания продолжить не выйдет — а разобрать пистолет не получилось. Однако спустя несколько минут что-то в пистолете тихо щелкнуло — и оказалось, что стрельбу можно продолжить. Продолжили — но вскоре опять пистолет «остановился», и лишь тогда Василий Алексеевич обратил внимание на надпись на пластине, прикрывающий выбрасыватель: «Перегрев, перекур».
Он еще подумал, что подобный «предохранитель» — не самая лучшая опция для боевого оружия, но она (опция) лишь добавила еще один вопрос в списке, который мысленно составлял для Тани Василий Алексеевич. С нетерпением ожидая, когда девочка снова появится на заводе. Миша сказал, что вроде бы в понедельник с утра — но, бывает, обстоятельства изменяются, причем самым непредвиденным образом. Или наоборот — более чем предвиденным…
В воскресенье вечером врачи первого и третьего госпиталей собрались в своей столовой. День выдался не очень напряженным (то есть вообще ничего важного не произошло), народ слегка расслабился и решил уже в своем кругу отметить награждение Тани медалью. Никитишна расстаралась, приготовила вкусный праздничный ужин — по военному времени вообще роскошный: жареная на сале картошка, салат из помидоров, пирожки с яблоками и даже настоящий китайский чай. Так что «ночная смена» в госпиталь пришла пораньше, чтобы тоже вкусить редких лакомств пока картошка не остыла — но в столовую вбежал какой-то мальчишка в железнодорожной тужурке:
— Телефонограмма срочная, из Второво: на санитарном врачу плохо, у стола упал, возможно имфарт. У нас поезд будет примерно через сорок минут.
— Инфаркт, — машинально поправил мальчишку Иван Михайлович.
— Это двадцать шестой? — уточнила Таня.
— Семнадцатый «тяжелый».
— Кто из врачей?
— А там только Демьяненко остался, при погрузке под бомбардировку попали, Анну Савельевну в Москве сняли, здесь приказано двух твоих практикантов к поездной бригаде добавить. Просто не успели в Москве никого найти.
— Давно пора было этого старикашку в тыловой госпиталь отправить клизмы ставить, — пробурчала Таня, — но ничего, если до нас доедет — вытянем. До госпиталя можем со станции не дотащить, в поезде оперировать буду. Со мной Швабра, Ляля, Тор — дедуля тяжелый, нужен сильный мужичонка его ворочать…
— Я тоже сильный мужичонка, — попытался войти в бригаду Байрамали Эльшанович.
— Команды перечить не было, а раз Дылда успел принять водочки, то пойдет Тор. И ассистентом — Дитрих, он уже знает как это делается. Локомотив сколько менять будут, минут двадцать? Постараемся успеть…
— Санитарный это, — сообщил мальчишка, — паровоз уже готов, у нас санитарным локомотивы минут пять меняют.
— Значит, поедем в Горький и по дороге все доделаем.
— Но тогда Дитриха нельзя: ему побег оформят если город покинет, — растерянно сообщил азербайджанский богатырь.
— Иван Михайлович, вы тогда бегом в НКВД, пусть постановление на командировку выпишут. Мария Никитишна, Байрамали Эльшановичу настойку номер два — он на ночном дежурстве остается, нам с собой по бутылке бодрящего коктейля.
— А это-то зачем? — удивился Иван Михайлович, — доедете до Вязников — и назад, я договорюсь, и вас на любой попутный эшелон подсадят, до девяти дома будете.
— Дед, поезд «тяжелый», Степан Игнатьевич ведь не со скуки к столу сам встал. Гнать его в Горький без врачей…
— Мы же двух практикантов посадим…
— Ага, двух педиатров и гинеколога! Мы. Едем. В Горький. А заодно попробуем конвейер в поезде обкатать. Так, еще Наташу-Няшу в бригаду.
— Конвейер в поезде? Таня, ты дура. Но я горжусь тобой и уже бегу в НКВД…
В понедельник обратным рейсом санитарного поезда в Ковров вернулась только Няша (так в окрестных деревнях называли всех Наташ). Они была не медсестрой, а лаборанткой, которая — из-за сильной близорукости — могла увидеть результат пробы на группу крови без лупы, и делала этот анализ быстрее всех — но вот увидеть, что в поезде нет остальных членов бригады, она не смогла. Иван Михайлович только к вечеру смог найти пропавших, а чтобы их отправить домой, потребовалось вмешательство самого Бурденко. Правда, городской военный комиссар, сажая Таню в поезд, в качестве дополнительного извинения сообщил, что идиотов, арестовывающих военных медиков на вокзале, сразу же, после того, как они в себя придут, отправят штрафниками на фронт…
Одному из упомянутых идиотов показались очень подозрительным два явных фашиста в форме вермахта: ночь прохладной выдалась и Дитрих с Тором накинули свои военные куртки поверх медицинских комбинезонов. Конечно, это было не самой лучшей идеей, но идиотов не смутили даже светло-голубые брюки Дитриха и вовсе белые Тора, а когда Тор на вопрос патрульного что-то пролепетал по-немецки, тот ударил его прикладом. Попытался, но не очень удачно: Шэд напинала и первому идиоту, и второму — который, сорвав с плеча винтовку, приготовился «стрелять в диверсантов». А подошедший на шум офицерский патруль увидел феерическую картину: огромный немец крепко держал в руках светловолосую девочку и жалобно при этом ее упрашивал (на немецком, поскольку на другом общаться не мог):
— Фрейфройляйн Таня, не надо их убивать, они все равно не могли бы меня ударить больно…
Командиру патруля подозрительным показалось Танино удостоверение, но, к его чести, драться он не полез, а очень вежливо пригласил всех в комендатуру «для выяснения обстоятельств» — но «выяснение» сильно затянулось из-за того, что какое-либо удостоверение личности нашлось только у Тани, а она вообще не знала, в какой госпиталь отправили раненых с поезда. Который, пока в комендатуре вокзала пытались разобраться со странными задержанными, от вокзала ушел…
Когда же этот вопрос удалось прояснить, «привокзальный» сотрудник НКВД уже успел составить рапорт начальству «о задержании группы диверсантов на Московском вокзале», так что освобождать Танину команду туда приехал военный комендант города лично. И лично извинился, а уже подсаживая Таню в вагон, тихо поблагодарил:
— Уж не знаю, как вы это проделали, но если опять станет плохо, я сам к вам приеду в Ковров с просьбой о помощи.
— Что проделала?
— Сняла с должностей все руководство Сормовского отдела НКВД. Надеюсь, новое не будет боевых офицеров в кутузку сажать за то, что те с Канавинского рынка продукты в эшелоны тащат через пути напрямки, а не прутся лишний километр через вокзальную площадь…
В Ковров бригада приехала во вторник, ближе к обеду. И прямо на вокзале Иван Михайлович, который очень переживал за девочку, спросил:
— Ну, как там все было-то?
— Довольно паршиво. Пришлось, кроме Дьяченко, еще одиннадцать человек срочно оперировать, но справились. И конвейер в поезде хорошо прошел, я отправила Дитриха инструкцию для поедных бригад писать. Я вот думаю, что Тора нужно отправить на курсы медсестер… в смысле, медбратьев: у парня явный талант. Только учителя русского найти бы ему толкового — но, надеюсь, в свои девятнадцать он еще сможет русский освоить.
— Немца на наши курсы?
— А он наполовину швед, Торвальдом же его не смеху ради мать назвала? А Няшу замуж возьмет — вообще каким-нибудь карелофинном станет.
— Да, на Няшу он, издали видать, глаз положил. А она-то согласится? Парень он, конечно красавец, но ведь Няша его даже разглядеть не сможет. Она даже с очками книжки читает, носом по страницам водя.
— Кстати, да… Ладно, зрение я ей починю, да и не к спеху, и вообще не это важно. Важно то, что если семнадцатый в таком состоянии, то как же другие санпоезда выглядят? Надо Фрицу сказать чтобы всех пионеров-радиолюбителей в городе собрал, но чтобы через неделю у нас было штук тридцать дефибрилляторов. Распорядитесь, чтобы с каждого поезда, которые мимо нас ходят, по паре медсестер снимали: обучим их работе с прибором — а на обратный рейс будем уже возвращать их с опытом и готовым устройством. А еще хорошо бы…